Девушка для услуг - Сидони Боннек

Какой-то парень подлил ей что-то в виски с колой. На следующее утро она проснулась у себя дома – голая и ничего не помнящая о происшедшем. По-видимому, ее изнасиловали. В лицее эта история вызвала настоящий психоз, девочки только о ней и говорили. Ковер будто тает под моим телом – он, как мягкое чрево, открывается и заглатывает меня; это одновременно приятно и отвратительно, мне хочется отпустить себя, дать себя переварить. И исчезнуть. В этом приступе слабости на меня обрушиваются обрывки то ли воспоминаний, то ли пережитых ощущений: тело Джеймса, приступы рвоты, мужская рука на моей спине, беспокойные ночи, эрегированный член, тяжелый сон, шум за стеной моей комнаты, плачущая Моника, чудовищная усталость… Льюис бредет, хромая, куда-то по дороге; Моргана, спрятавшись в моем матрасе, шепчет: «Я рядом!»; Ирина стоит на коленях между моей кроватью и перегородкой и пишет внизу обоев: «Я знаю, зачем я здесь». Какая-то каша из отрывочных образов и тошнотворных запахов.

– Эммилу!

Джеймс зовет меня из прихожей. Я хватаю пузырек со шприцем, прячу свою добычу в корзину с грязным бельем и задвигаю ее под кровать. Затем спускаюсь, не зная, чего ожидать. Джеймс на кухне встречает меня грустной улыбкой. Он касается моей руки, словно для того, чтобы привлечь внимание, и я резко отшатываюсь. Мое тело противится его прикосновениям. Я держусь на расстоянии. Он спрашивает, все ли у меня в порядке. Молча киваю и прижимаюсь к стене. Я больше никогда не смогу подойти к нему. Он объясняет:

– Я хотел поговорить с вами о сегодняшнем дне. У Моники сильно упало давление, я поеду за ней в клинику, перед тем как отправиться в церковь. Саймон проведет день в яслях. Он не может… Он не может… В общем, вы понимаете…

Последняя фраза повисает в воздухе. Горе… Боль во мне борется с гневом и ненавистью к этим людям, которые считают, что им все дозволено. Джеймс начинает всхлипывать, но я не утешаю его. Мне ни в коем случае нельзя раскисать. Я улыбаюсь, изображаю сочувствие. Но все мое естество беззвучно кричит: «Что вы со мной сделали?!»

Хайгейтское кладбище находится на полпути между нашим домом и центром Лондона. Никогда бы не подумала, что оно может располагаться в таком месте. Для меня кладбище – это что-то вне поля зрения, в стороне от обычной жизни, его даже нет на карте – вот как у нас, в Плуэрнеке. Ведь смерть стараются спрятать, разве нет? Моника только что вернулась из клиники. Она похожа на призрак. На Джеймсе черный костюм; прежней его красоты нет и в помине. Мне же надеть нечего. Я никого не собиралась хоронить в Англии. И Моника не предлагает мне свое платье, как перед вечеринкой у наших соседей. Праздник окончен. С тех пор как я осмелилась самовольно выйти из дома, да еще и попросила свое удостоверение личности, хозяева меня почти не замечают. Я поеду на похороны мальчика, которого знала всего три месяца из тех десяти лет, что он прожил.

Через несколько дней наступит Рождество.

Сегодня я окажусь в обществе людей, которых почти не знаю, которые ничего не знают обо мне, и я буду одета, как деревенщина (дополнительное унижение!), однако на меня вряд ли обратят внимание. Скорее всего, меня просто проигнорируют.

Я не видела своих хозяев и обедала в одиночестве. Но они были дома. Они всегда где-то рядом. И от этого я задыхаюсь. В холл спускается Моника в черном платье; красиво уложенные волосы окружают бледное лицо убитой горем матери. Вид у нее одновременно прекрасный и пугающий; она берет пальто и свою темную шляпу. Я понимаю, что мы уезжаем. Джеймс выходит из гостиной и тоже одевается в прихожей. Он открывает дверь. Я мешкаю: вдруг про меня забудут и я останусь дома? Но Джеймс говорит, не оборачиваясь:

– Эммилу…

Он оставил дверь нараспашку и вышел. Я иду за ним и сажусь в машину сзади. Ледяная атмосфера, небо, набухшее слезами, серое от горя, холодные сиденья, окоченевшие руки; я растираю их, чтобы согреться. В знак траура соседи выключили свои рождественские гирлянды, фасады домов больше не светятся. Свет изгнан из этого дня. Моника спрашивает Джеймса, где на кладбище находится крематорий. Это слово вызывает у меня приступ тошноты. Мне неловко: я не хочу выглядеть несчастней их. Моника смотрит на меня в зеркало заднего вида. Она не желает, чтобы мне было хуже, чем ей. Это она – жертва. Крематорий. В моем сознании Льюис сливается с горящим гробом – невыносимая картина, это так чудовищно, так безумно, что я не могу удержать эту мысль. И отпускаю ее, как воздушный шар, и нитка извивается между моими пальцами. Шар тонет в облаках. От него остается лишь точка. Его больше нет. Все кончено. Он никогда не существовал.

Моника кладет руку на колено Джеймса. Это первый жест любви между ними, который я вижу, он красив, но в нем чувствуется безнадежность. Я снова думаю о ней и Митчеле. Бедный Джеймс, если бы он только знал… Наверное, смерть сближает, или все стирает, или мешает думать, или все это вместе. Я вижу их напряженные, белые как мел шеи. У меня странное ощущение, что я – их единственный ребенок, пристегнутый ремнем на заднем сиденье. Но ребенок, которому не положено ни любви, ни внимания. За окном проносятся пригородные дома, повсюду Рождество, стволы и ветки деревьев увиты электрическими гирляндами, в огромных окнах виднеются богато украшенные и мигающие лампочками елки. Эта обыденность, это безразличие к нашему горю усугубляет душевную боль.

Мы паркуемся перед входом на кладбище. Громадные ворота из кованого железа широко распахнуты и равнодушно заглатывают как туристов с рюкзаками, так и семьи в трауре. На первый взгляд все тут кажется запущенным, ничего общего с нашими кладбищами, где бетон и печаль властвуют над природой, где могилы за неимением места жмутся друг к другу. Здесь царит растительность, и она подавляет человеческое отчаяние: гигантские деревья, буйные травы скрывают тропинки к склепам. Крематорий находится справа. Об этом извещает скромный указатель. Простое здание из красного кирпича с дымоходом на крыше. Деталь, от которой внутри у меня все холодеет. Мы входим, вокруг знакомые лица – это наши соседи. Все в черном, все в шляпах. Знают ли они причину смерти Льюиса? На похоронах Морганы было гораздо больше народу: друзья, друзья друзей, владельцы окрестных магазинчиков, сослуживцы родителей и даже мой дядя, моя тетя и моя кузина – все они любили