Девушка для услуг - Сидони Боннек

зуба, читаю сказку, обнимаю и пою колыбельную «Good Night, Sleep Tight»[36]; мы с ним желаем спокойной ночи семье и друзьям, игрушкам и плюшевым зверюшкам. Я лгу, напевая, что мы увидимся завтра. Я лгу под вечерними звездами.

Наклоняюсь над ним, укрываю, словно бы защищая, небесно-голубым кашемировым одеяльцем. Улыбаюсь ему. Саймон притих, никогда его таким не видела. Я чувствую себя мамой, которая прекрасно знает, что не все обстоит благополучно, что где-то рядом разыгрывается трагедия, но которая ни за что не даст своего малыша в обиду. Включаю ночник в виде кролика. Вся атмосфера детской кажется чересчур искусственной, чересчур сладенькой по сравнению с тем, что происходит вокруг. Это счастье очень хрупко. Открытая дверь и свет в коридоре умиротворяют Саймона, и он засыпает. Я спускаюсь в кухню и навожу порядок после его ужина. Доедаю остатки и смотрю на часы. 20:23. По-прежнему никаких известий. Ожидание тянется невыносимо долго.

Поднимаюсь к себе, ложусь на кровать с книжкой, листаю страницы, не улавливая смысла. Слишком много всего надо обдумать. Я заперта в этом красивом доме, я в безопасности. И однако во мне зреет тяжелое предчувствие. Тишина, темнота – все это угнетает меня. Во рту горечь, я встаю попить воды; не знала, что страх способен отравить вкусовые рецепторы. Снова ложусь и отлистываю несколько страниц назад. Пытаюсь сосредоточиться на последнем романе Джея Макинерни «Модельное поведение»[37]. Я не хочу думать о том, что прочитала. Не могу вникнуть в текст, скольжу по его поверхности; слова, которые обычно меня захватывают, сейчас похожи на армию непокорных символов, яростно отстаивающих свой мир. Напрасные усилия.

Я встаю. Спускаюсь этажом ниже, чтобы послушать дыхание Саймона. Оно размеренное, спокойное. Иду на первый этаж и останавливаюсь у входной двери. Наблюдаю через маленькое окошко: все перемещения по резиденции здесь видны как на ладони. Никто не приходит и не уходит. Я брожу по комнатам, включаю телевизор. Мне никак не удается вслушаться в поток английской рекламы, многословной и утомительной. Захожу на кухню за йогуртом. Обычное дело: холодильник наполовину пуст. Это удивительная черта богатых людей: они делают минимум покупок, так что я не всегда решаюсь что-нибудь взять и потому ем очень мало. Оттого, наверно, и похудела. Меня гложет уныние: делать совершенно нечего. Продолжаю бродить по дому. Прохожу мимо кабинета Джеймса, и вдруг мне чудится, будто чья-то рука, высунувшись оттуда, хватает меня за шею и прижимает лицом к темному дереву двери. Это явный намек. Я роюсь в кармане и достаю заколку, которая всегда при мне, – ключ к этой запретной комнате. Не знаю, когда вернутся хозяева, но интуиция мне подсказывает, что не скоро. Нужно действовать, нужно побороть страх. В кабинете все перевернуто вверх дном. Можно подумать, что кто-то забрался сюда в поисках денег или ценных документов. Стол завален разноцветными папками. Я подхожу ближе. Чувствую удовольствие и страх. Два чувства сливаются воедино. Мне стыдно за себя. Беру первый попавшийся листок с записями. На нем указаны суммы в фунтах стерлингов со множеством нулей. Не знаю, о чем здесь идет речь, но, судя по всему, о чем-то очень дорогостоящем. Я продолжаю свои розыски. Открываю красную папку, из которой выпадает несколько сколотых вместе бланков. Это медицинская карта: я узнаю ее по шапке, где указаны фамилия врача и название больницы. Результаты анализов с научными терминами, в которых я не разбираюсь: red blood cells, haemoglobin level, mean corpuscular volume, mean corpuscular haemoglobin concentration, iron tests[38].

Я ничего не понимаю. Ищу на листе имя пациента.

Льюис Уайт.

Дата: 25 февраля 1988 года.

Во втором документе результаты другого обследования. Genetic analysis to identify specific mutations in globin genes (HBB gene for beta thalassemia). Genetic confirmation.

Результат положительный. Я понимаю, что это анализ крови. Обращаю внимание на слова: «генетический», «гены», «мутация»… Что за болезнь у Льюиса? К досье прикреплен счет на двенадцать тысяч пятьсот сорок три фунта – значительная сумма, это же сто тысяч франков! Еще я нахожу рецепт с перечнем трех препаратов, которые нужно принимать ежедневно: «Деферазирокс», «Фолиевая кислота», «Гидроксимочевина». Я никогда не видела ничего подобного ни на кухне, ни в комнате Льюиса.

Может, он никогда и не лечился?

Я кладу листки на место. Опускаюсь на корточки, чтобы достать из-под книжного шкафа жестяную коробку. Ищу удостоверение личности Ирины. В правом верхнем углу документа написано: «Romania». Я беру ее медицинскую карту, анализы Льюиса и поднимаюсь к себе в комнату. Прячу все это под матрас и ложусь, свернувшись калачиком и накрывшись одеялом. Я жду. Слышно, как дождь барабанит по деревьям в саду, по качелям, по всему, до чего может добраться. Небо, равнодушное к нашим страданиям, оплакивает собственные печали.

Просыпаюсь как от толчка, на часах без пятнадцати шесть. Мигрень исчезла, ощущение разбитости тоже. Теперь это такая редкость, что я сразу замечаю перемену. События прошедшей ночи всплывают в памяти и отзываются спазмами в желудке. Льюис, больница, болезнь. Я приподнимаю матрас и достаю медицинские документы, которые украла из кабинета Джеймса. С помощью словаря получаю приблизительный перевод: «Генетический анализ на выявление специфических мутаций в генах (ген HBB для бета-талассемии). Результат положительный». Льюис – носитель генетического заболевания? Заболевания, переданного ему родителями? Он страдает бета-талассемией? Я никогда о такой и не слышала.

Одеваюсь, выхожу из комнаты и смотрю, открыта ли дверь спальни моих хозяев, как это обычно бывает перед завтраком. Понятия не имею, когда они вернулись. Дверь закрыта. Я спускаюсь на один этаж и заглядываю к Саймону. Он крепко спит – с игрушкой на животе и вытянув ручки вдоль тела. Я решаю не будить его. Замечаю, что кресло-коляска стоит внизу у лестницы, значит им не пользовались. Дверь в комнату Льюиса тоже закрыта. Я открываю ее – постель нетронута. У меня начинает кружиться голова. Я хватаюсь за перила и спускаюсь в кухню. Джеймс здесь, в своем вчерашнем костюме, сидит, склонившись над чашкой кофе; он не слышал, как я вошла. Не могу заставить себя говорить, так и стою за его спиной, чувствуя отвращение к себе. Что я вообще здесь делаю? Он оборачивается, и я вижу его осунувшееся лицо. Он явно не спал и много плакал. Не знаю, должна ли я спросить, что случилось и где Льюис. На глаза у него снова наворачиваются слезы, спина сгибается под тяжестью горя. Мне знакома эта скорбь – сокрушительная, непоправимая.

Джеймс говорит:

– Lewis is dead.

Я тихо повторяю за ним эти слова.