Девушка для услуг - Сидони Боннек

Льюис умер. Я мотаю головой. Не уверена, что расслышала правильно. Не мог бы он повторить, сказать другими словами? Черт, как можно сообщать об этом вот так, за завтраком, на кухне, там, где каждое утро семья собирается после ночного сна? Там, где дети столько раз протирали заспанные глаза, словно говоря: мы здесь, вот они мы! Утром, когда жизнь только начинается! Я смотрю на Джеймса и злюсь на него за все это страдание, за все это горе. И однако я знаю – нет другого способа выразить это: Льюис умер.

– Джеймс, что случилось? Где Моника?

– Моника в спальне.

Льюис умер.

Фраза – безысходнее некуда. Саймон… У меня возникает безумная мысль не будить его, чтобы он никогда об этом не узнал.

Я не видела Монику уже трое суток и чувствую себя отлично, как в день приезда. Может, причина в ее отсутствии, а значит, и в отсутствии ее требований, ее перфекционизма, ее вечного желания какой-то неземной чистоты? Меня больше не мучают мигрени, от которых я совершенно обессилела за последние недели, и глаза мои больше не затуманиваются. Зато меня все время тошнит. Вчера вечером я стала свидетелем странной сцены: проходя мимо комнаты Саймона, я увидела там Джеймса – его большое тело согнулось над кроваткой. По движению левой руки я догадалась, что он гладит волосы своего маленького сына, – это было необыкновенно красиво и грустно. Я остановилась посмотреть на них и услышала, как Джеймс прошептал Саймону:

– Льюис, my dear Lewis, я так тебя люблю!

Мне кажется, что я заново переживаю смерть Морганы. Здесь уже нет прежней жизни – она стала серой, безмолвной. Вчерашние люди превратились в призраков, обреченных жить и бродить по дому, который теперь лишен права на радость. Моника наконец вышла из своей комнаты. Она перестала есть. Только ходит туда-сюда между диваном, на который то и дело укладывается в своей шелковой пижаме, и комнатой Льюиса, где часто и надолго закрывается. Я представляю, как она сворачивается клубком на кровати сына, вдыхая его запах, оставшийся на подушке, на простынях, и плачет, безудержно плачет. Я не люблю эту женщину, но мне ее ужасно жалко. Моника превратилась в тень. Она блуждает по дому, пошатываясь, держась за стены, за кухонный стол. Не разговаривает со мной. Кажется, даже не видит меня. А я думаю о Саймоне. При мне они ничего ему не объясняли. Знает ли он, что его брат умер? Я не решаюсь спросить об этом в доме, где царит безмолвие. Малыш не упоминает о Льюисе. Два года – это слишком мало, чтобы уметь выразить свои чувства. Похороны состоятся послезавтра. Мы больше не сможем делать вид, что ничего не произошло. Джеймс пошел на работу. Перед уходом он попросил меня прибрать их спальню, пока Моника лежит в гостиной.

Вот уже несколько дней я не делала у них уборку. Поднимаюсь с ведром наверх. В спальне темнота, ставни закрыты, утренние лучи не могут проникнуть сквозь щели жалюзи. Иду к окну и открываю его, чтобы проветрить комнату. Как мне работать в этом царстве горя? Здесь им пропитано буквально все. Я начинаю с постели, вижу на ней отпечаток тела Моники, всю тяжесть ее скорби. Простыни измяты, покрывало наизнанку, от совершенства этой женщины не осталось и следа, витрина исчезла, на ее месте запустение. Я спотыкаюсь обо что-то, наклоняюсь и обнаруживаю очередную Библию! Она в переплете из черной кожи – как те, что лежат в гостиной и в комнате Льюиса, – но текст на обложке другой. Я читаю:

No SIN

Oh my LORD

No REMORSE

Yes, my LORD

Only

Your GRACE

And

Our PURITY[39]

На корешке «The Holy Bible» нарисован миниатюрный кедр. Я вздрагиваю. Мне холодно. Внезапно Библия выпадает у меня из рук на ковер; я толкаю ее ногой, чтобы вернуть на прежнее место.

Драю ванну жавелевой водой – это вторая любимая вода Моники после парфюмерной воды «Шанель». Ей нужна чистота? Так пусть подавится! Я тру, тру. Туалеты я отмываю со всегдашним отвращением. Следы чужой жизнедеятельности вызывают у меня неудержимую рвоту, и я ничего не могу с этим поделать. Спуская воду в унитазе, вижу в глубине маленький серебристый кусочек металла. Выуживаю его, осторожно зацепив кончиком резиновой перчатки. Он круглой формы, не знаю, что это. Кладу его на край раковины и продолжаю уборку. Раковина покрыта волосками с подбородка Джеймса, плевками зубной пасты. Я оттираю их губкой, стараясь сосредоточить внимание на чем-нибудь другом. Ох, только бы не стошнило! Думаю о том, что мне уже лучше. Несмотря на вселенское горе, обрушившееся на эту семью, я снова живу и чувствую себя нормально. Смотрю на кусочек серебристого металла и замечаю в середине след от прокола. Споласкиваю находку и внимательно ее разглядываю. Я уже видела нечто подобное. Когда-то матери, только что родившей мою сестру, назначили уколы из-за упавшего давления. Медсестра приходила к нам домой несколько дней подряд. Для меня это было событием. Она протыкала иглой алюминиевую мембрану на пузырьке, наполняя шприц витаминным раствором для мамы. Однако я не помню, чтобы Монике проводили такое лечение. Или Джеймсу. Я опускаю в карман этот предмет, похожий на крышечку. Он присоединится к заколке, с которой я никогда не расстаюсь.

Спускаясь по лестнице, вижу внизу Монику, вцепившуюся в перила. Мне видна ее макушка, примятые, плоские пряди волос. Она выглядит резко постаревшей, даже старой. Подойдя ко мне, она едва слышно спрашивает, шевеля пересохшими губами и показывая на свою комнату:

– Я могу вернуться…

Я не слышу в ее словах вопроса, но уже привыкла к такому. И говорю:

– Да, конечно.

Мне немного совестно: чем хуже себя чувствует Моника, тем лучше становится мне. Мы расходимся: я – на первый этаж, чтобы закончить уборку, она – к себе в комнату, чтобы предаться скорби. Дверь за ней закрывается, я представляю, как она, даже не сняв халат, падает на кровать, проваливаясь в тяжелый, тоскливый сон.

Я мою холодильник, когда звонит телефон. А звонит он у нас нечасто. Что-то случилось, я это чувствую. Джеймса нет дома, а я не имею права отвечать, потому что Джеймса по телефону преследуют клиенты, он много раз это повторял. Но принцесса Диана шепчет мне фразу, которую очень трудно перевести на французский и которая мне нравится больше всего: «Don’t play by the rules!» Не играй по правилам! Это