Девушка для услуг - Сидони Боннек

свою работу, но у него ничего не получается. И он сдается. Более сильного слова попросту не существует. Моя голова сейчас расколется о преграду непонимания. Я поднимаюсь в свою комнату и с треском захлопываю за собой дверь. Сажусь на кровать с ощущением, что моя клетка стала меньше. Стены надвинулись. Сегодня ночью, я уверена, они меня раздавят. Встаю и сбрасываю все свои книжки, все свои вещи на пол; мне нужно освободить пространство, чтобы дышать, думать, осознавать, принимать решение. Остаться здесь? Но это хуже, чем умереть.

Они хотят держать меня взаперти? Лишить свободы? Это их цель?

Я срываю с кровати одеяло, простыню, подушку и швыряю их на пол. Толкаю кровать к двери. Она застревает в разбросанных вещах. Я толкаю ее изо всех сил. И оказываюсь между кроватью, стеной и окном. Теперь свободного места еще меньше, чем раньше, но зато мне легче дышать. Я бешусь от ярости и страха. Даже родители не вызывали у меня такого раздражения, мне незнакомо это ощущение, но я чувствую, что готова на все. Смотрю на окно и понимаю, ясно представляю себе, как открываю его и прыгаю вниз. Это так просто. И до меня это делали другие. Но в тот самый миг, когда в голове рождается эта мысль, на меня нападает приступ рвоты. Я плюхаюсь на четвереньки и извергаю из себя все, что во мне есть; моя жизнь проносится в обратном порядке, я возвращаюсь в прошлое. Я извергаю свой страх, а вместе с ним куски яблока, съеденного за завтраком. Я выблевываю это «No» и ужасающую мысль выпрыгнуть из окна, как Моргана. Как я могла даже подумать об этом? Мои волосы испачканы рвотой. Я не зову на помощь.

Потому что знаю: никто не придет.

Я вымыла пол, яростно оттерев рвоту и брызги желчи. Затем расставила все так, как было, хотя, по правде сказать, от этого «было» теперь мало что осталось. А потом заснула. Как убитая. Проснулась я в жутком состоянии: голову словно сжимали тиски, изо рта воняло. Значит, вчерашнее было правдой? Удостоверение личности, «no»? Они не отдадут его, они намерены держать меня на крючке? Мне надо сваливать отсюда. Сегодня похороны Льюиса. День отчаяния и неизмеримой скорби, о которой никто со мной не говорит. Я словно не существую. Сегодня утром, когда Джеймс должен был везти Саймона в ясли, Монике стало плохо и она упала в кухне. Джеймс вызвал «скорую». С тех пор никаких известий. Я застряла между двумя кошмарами, двумя стенами; даже встав на цыпочки, я ничего не могу разглядеть.

Дом погружен в тишину. Это красивый дом. Он должен был стать началом моей новой жизни. Теперь, я знаю, он сторожит меня, следит за мной. Он – моя клетка, я – его добыча. Как мне отсюда выбраться? Я должна раздобыть свои документы. А потом позвонить родителям и позвать их на помощь. Но сначала нужно удостовериться, что у меня есть все необходимые улики. Первым делом позвонить отцу Ирины. Да, именно так, чтобы все узнать. Вторым – позвонить родителям. Я все им расскажу, и они приедут за мной, они не оставят меня здесь в таком положении. Если мне придется отказаться от журфака, что ж, ничего не поделаешь, я откажусь. Но думать тяжело: слишком много всего смешалось – страх, неизвестность, безумие, разочарование, паранойя. Правильно ли я все поняла? А что, если я просто не владею культурными кодами? Что, если сказывается недостаток словарного запаса?

Ох уж этот страх, от которого сжимаются внутренности. Я прохожу мимо кабинета Джеймса. Мне хочется туда войти. Нет. Сначала Ирина, затем мое удостоверение.

Я снимаю телефонную трубку и набираю номер отца Ирины. Мне отвечает женский голос:

– Buna ziua? Cine e la telefon?[44]

Произнося «р», она слегка грассирует, ее дочь зовут Ирина, и она говорит на румынском. Я обращаюсь к ней по-французски и по-английски:

– Я помощница по хозяйству из Лондона, au pair from London.

Наступает тишина. Потом она кричит кому-то:

– Vino, Nicolae, e au pair-ul din Londra la telefon![45]

– Buna ziua? – говорит отец Ирины.

– Да, yes.

Он произносит по слогам:

– Irina dis-se-pea-red. Twenty-two weeks. Where she? Where she?[46]

Ирина пропала? Двадцать две недели назад? Я растеряна. В его голосе звучит боль родителей, которые отпустили своего ребенка в неведомую даль, доверившись респектабельным иностранцам, таким богатым, таким достойным…

Ирина… такая же, как я. Ирина, мой двойник. Где же ты?

Входная дверь открывается. Я кладу трубку и делаю вид, что протираю столик. Джеймс на меня не смотрит, сразу поднимается в свой кабинет. Мое удостоверение личности…

Я не заходила в комнату Моники уже четыре дня. Открываю дверь и чувствую запах смерти. Что больше всего меня расстраивает, так это постель. Смятая, неряшливая, смердящая… Я меняю простыни, убираю ванную комнату, вытираю пыль, затем открываю платяной шкаф. Впервые за все время. Обычно, погладив ее платья, я вставляю в них плечики и кладу на кровать, а она убирает их в шкаф сама. Это ее указание, и я всегда ему следовала. Но сегодня похороны Льюиса, и все это не имеет смысла. Я раздвигаю дверцы шкафа и бросаю взгляд на содержимое. Трогаю ткани. Ощущаю прикосновение шелка, кашемира, атласа, бархата – все так красиво и приятно на ощупь… Все развешано по длине, все дорогое и модное. Но я уже давно поняла, что у них в доме нельзя доверять первому впечатлению, что за безупречным порядком часто скрывается что-то совсем другое. А порядок любезен дьяволу. Внизу, под висящей одеждой, лежит коричневый плед. Я снимаю его, и под ним обнаруживается шкафчик. Совсем маленький. Я встаю на колени и открываю верхний ящичек. В нем аптечка: компрессы, пластыри… и шприцы. Для чего они? Во втором ящичке – большой пакет ваты, он занимает все место. В третьем – коробки с лекарствами: от головной боли, от простуды… ничего интересного. Я снова открываю средний ящик. Беру пакет с ватой, запускаю туда руку, вата мягкая, пушистая… но внезапно мои пальцы нащупывают в ней стекло. Я нахожу четыре пузырька с прозрачной жидкостью, закрытые алюминиевой мембраной, – точно такой же я нашла в туалете. На каждом пузырьке этикетка с тремя буквами: GHB. Я медленно сажусь на толстый ковер; его нежное прикосновение усиливает мой страх.

GHB – мне знакомо это название. Отец однажды заставил меня прочитать статью в «Уэст-Франс». В одном ночном клубе в Ренне девушку накачали наркотиками.