Девушка для услуг - Сидони Боннек

подходит со стороны моей изувеченной руки. Затем прикладывает стетоскоп к моей груди. Через несколько секунд его пальцы пробегают по моему животу, ощупывая его округлость. Очевидно, он хочет убедиться, что я ничего не повредила своим падением. Как там плод? Я даже не задумывалась об этом – может, подсознательно надеялась, что удар о землю остановит жизнь, которая развивается во мне, и все закончится. Я снова вижу Джона на похоронах Льюиса – с ребенком, похожим на их девушку-прислугу; он тоже член их общины. Кем он приходится Монике? Кузеном? И тоже заставил родить себе ребенка? По тем же причинам? Не он ли носитель этой болезни? Семейной болезни? Сколько их, объединенных этой страшной тайной?

– С сегодняшнего дня вы должны лежать, из комнаты выходить нельзя.

Я открываю глаза и ошалело смотрю на Джона. Сидеть взаперти в этом склепе? Я больше не смогу отсюда выйти? Сколько недель, месяцев?

Он добавляет:

– Вы должны оставаться в постели, выходить для вас теперь слишком опасно.

Я хватаю его за руку. Умоляю:

– Подождите! Я ничего не расскажу про Нэлу и вашу маленькую девочку. Обещаю вам! Отпустите меня!

Он отвечает равнодушным взглядом и покидает мою тюрьму, закрыв за собой дверь. Я не слышу, как он спускается по лестнице, хотя шаги у этого великана тяжелые. Зато слышу шепот за дверью. Встаю с кровати и осторожно прикладываю ухо к деревянной створке. Узнаю голос Моники, которая спрашивает:

– Так какой у меня срок?

Джон отвечает:

– Я думаю, скоро три месяца.

Три месяца – меня как будто ударили под дых. Начинаю подсчитывать… Двенадцать недель – это наверняка слишком поздно для аборта. Ох, до чего же хочется сдохнуть! Они продолжают шептаться:

– Нужно отдыхать, побольше отдыхать после падения. Плацента наверняка пострадала от удара, необходимо соблюдать осторожность.

Моника отвечает:

– Да-да, пойду отдохну. Отдохну как следует.

Замерев, я стою у двери своей камеры и едва дышу. Эта женщина присвоила себе мою жизнь и мое тело. Я ношу ее ребенка, а беременна она! Представляю, как Моника поглаживает свой живот, наслаждается им, радуется, что должна теперь беречься. Она твердо в это верит. Она на третьем месяце беременности. Она сейчас пойдет отдыхать. У нее будет ребенок. Я всегда, вечно буду их рабыней. Ловушка захлопнулась.

В резиденции совсем нет собак. Это тем более странно, что заводить их вполне в стиле таких людей – людей с деньгами и прислугой, которая все за них делает, оставляя им время для приятной возни с животными. Однако здесь собака мне не встретилась ни разу. Поэтому, услышав лай, я не верю своим ушам. Это не тявканье, а злобный рык, исходящий из широкой, сильной глотки и заставляющий вибрировать челюсть настоящего хищника, охотника. Лай приближается, становится оглушительным – такой шум, думаю я, обязательно должен спровоцировать какую-нибудь вспышку. Я уверена: сейчас что-то произойдет. Я уже три дня лежу в постели, а Джеймс приносит мне еду и стоит на страже у двери моей комнаты. Похоже, он больше не работает. Я схожу с ума от страха. Не представляю для себя иного выхода, кроме как выброситься из окна. Я не видела Монику с тех пор, как на нее напала; наверное, она боится или меня, или реальности. Беременна-то я, а не она. Да, именно так: она непременно должна бояться; ей ведь надо играть беременную женщину в своем красивом доме, где все в белых и бежевых тонах – успокаивающих, беззаботных и столь любимых богачами. Она, конечно, сейчас разлеглась на диване и, слегка задыхаясь, держится за поясницу, представляя, как она родит ребенка. Я вспоминаю фото, где она кокетливо позирует с младенцем на руках. С Саймоном, которого она никогда не рожала, который не рос у нее в животе. Я вспоминаю ее болтовню о выборе имени – ах, она во время беременности заслушивалась дуэтом Саймона и Гарфанкела! Каких только историй она о себе не рассказывала! Но я теперь вижу испуганную Виржини с огромным животом, лежащую в нашей с ней комнате. Хозяйка не спеша пьет чай в своей бежевой кухне, наслаждаясь «The Sound of Silence»[55]. Сейчас полдень, и я уже знаю, что скоро появится поднос с едой. Сэндвич с огурцом, йогурт с клубникой или абрикосом – и давиться нечем, и насладиться нельзя.

На моем этаже происходит какое-то движение: кто-то сбегает по лестнице. Снаружи снова раздается собачий лай. Он доносится из сада. Я встаю и вижу в окно здорового зверя с морщинистой коричневой кожей, настоящего мастодонта. В жизни не видала такой собаки. Она принюхивается к земле и что-то ищет. То ли поиграть хочет, то ли проголодалась… Я в этом не разбираюсь, у меня никогда не было домашнего питомца. У моих родителей не хватило бы на него времени. Это зрелище меня успокаивает. Я смотрю на толстого пса, который бегает по клумбам. Он давит цветочные ростки и красивые маленькие кустики. Такое безобразие меня только радует: наконец-то в этот слишком ухоженный сад вторгается жизнь. Я вижу Монику, которая пытается прогнать зверя, носясь за ним с криком:

– Go, go away – вон, пошел отсюда!

Джеймс присоединяется к ней и в панике спрашивает:

– Откуда он взялся?

Сцена уморительная: ведь это всего лишь собака! Они оба в саду, и меня никто не сторожит. Внизу звонят. Открыть дверь некому. Я тихонько спускаюсь с лестницы. Смотрю в глазок и вижу Кристину. С Саймоном на руках. Удивленная, я открываю дверь. Помощница Митчела и Холли делает шаг назад – она не ожидала меня увидеть. Я не даю ей заговорить и умоляю:

– Позвони моим родителям!

Пишу на стикере номер 02 99 42 88 08 и протягиваю ей. Она говорит безжизненным голосом:

– Ирина в саду.

Я не понимаю. В саду только собака и мои хозяева, которые бегают за ней. Там нет никакой Ирины. Кристина опускает Саймона на пол и слегка задирает свой широкий черный свитер. Под ним виден круглый живот. Она оборачивается.

Моника фурией врывается в гостиную через застекленную дверь сада. Похоже, она совсем не думает об отдыхе. Может, забыла, что «беременна»? Она проносится через весь дом, направляясь к входной двери. На ней лица нет от волнения. Стремительно, словно не заметив, она минует нас троих и, остановившись на пороге, несколько раз повторяет:

– Чья эта собака?!

Мужской голос отвечает:

– Моя. Come on, Ruster, come on! Ко мне, Растер, ко мне!

Моника разворачивается и уходит в дом. Она в ярости. За ее спиной я вижу,