Тень моей сестры - Дженюари Гилкрист

вещи, я бросилась бежать со всех ног. Камни впивались мне в пятки сквозь рваные подошвы, но, спотыкаясь, падая и вставая вновь, я продолжала нестись вперед, словно восполняя все те моменты, когда мне следовало так же бежать, но я этого почему-то не сделала: когда отец сказал, что я должна выйти замуж за Стэнли; когда мне на голову надели фату; когда мы всходили на трап парохода; когда на дороге, ведущей к дому, показался экипаж, увезший меня в приют.

Ноги спотыкались о корни деревьев, руки сжимали тюк одежды с такой силой, что если бы он был живым существом, то давно бы задохнулся. Кровь стучала в ушах, а дыхание было таким громким, что мне казалось, будто за мной гонятся четверо мужчин.

Не оглядываясь на то, что происходит позади, я петляла по едва заметным тропинкам до тех пор, пока вконец не заблудилась. Впереди показалась аллея между двумя большими домами, в которых не светилось ни одно окно – хозяева либо были в отъезде, либо спали. Пробежав еще немного, я упала на колени, и меня вырвало.

Потом, лежа ничком на траве, я погрузила пальцы в мягкую, не утоптанную десятками ходящих кругами ног почву. Тридцать вдохов, сказала я себе. Всего тридцать вдохов этого пахнущего мхом воздуха, и я встану, переоденусь и продолжу свой путь. Осознание того, что я сделала и что еще предстоит сделать, придавливало меня к земле, и я продолжала лежать, считая вдохи. Все остальное перестало существовать.

Досчитав до тридцати, я поднялась, развязала тюк и, раздевшись до белья, сменила уродливую приютскую форму на поплиновое платье, которое когда-то было моим, а теперь казалось принадлежащим какому-то совершенно чужому человеку.

Мягкие кожаные перчатки исчезли, а маленькие жемчужные пуговички, украшавшие лиф, оказались срезаны. Платье сидело на моем исхудавшем теле как на пугале. Ничего, сойдет. Теперь я выгляжу как женщина, от которой хочется с жалостью отвести взгляд, но которая точно не вызовет подозрений.

Разорвав зубами подол своей старой одежды, я достала вторую сережку и вытерла остатками ткани лицо. Поднявшись на ноги, я направилась в сторону доносившегося издалека шума и через некоторое время оказалась возле ярко освещенного здания железнодорожного вокзала. Крик радости вырвался из моей груди, и я схватилась за стену, чтобы удержаться на ногах.

Несмотря на поздний час, по улице грохотали трамваи, предупреждая о своем приближении резкими звонками, кругом толпились люди с чемоданами, громоздкими коробками и мешками.

Перед входом в вокзал собралась небольшая толпа – одни прощались с провожающими, другие проверяли в последний момент, все ли у них при себе, третьи утихомиривали плачущих детей. У самых дверей стоял, глядя себе под ноги, полицейский.

Нет, подобная задача мне не по плечу. Это Виктория всегда была решительной и смелой – она бы рискнула, а я боюсь.

Свобода так близка, и у меня еще есть сережка с бриллиантом, но вот денег совсем нет. А еще это измятое платье, тяжелые башмаки вместо туфель, отсутствие шляпки и уродливая стрижка – если кто-нибудь из приюта сообщит полиции мои приметы, у меня не будет ни малейшего шанса.

Время шло, и постепенно мои рыдания сменились тихим всхлипыванием. Дыхание успокоилось, сердце перестало бешено стучать. Нет, я не стану стоять здесь, рыдая. У меня еще осталась надежда и пылающий в груди огонь.

Бой часов прозвучал в ушах как выстрел стартового пистолета. Подняв юбки, я побежала вперед по опустевшей улице, не обращая внимания на боль в вывихнутой лодыжке. Мужчина, сидевший в билетной кассе, не обращал на меня никакого внимания до тех пор, пока я не подошла к нему вплотную.

– Когда следующий поезд до Нью-Йорка? – с трудом прохрипела я, стараясь выглядеть спокойной, будто для меня было обычным делом спрашивать о поезде на Нью-Йорк в таком виде и в такой час. Но, похоже, этот мужчина с красным пятном на щеке видал и не такое. Окинув меня быстрым взглядом, он снова уткнулся в лежащую перед ним газету.

– Поезда до Нью-Йорка ходят дважды в день. В шесть утра и шесть вечера.

В висках застучало, но я сказала себе, что должна перестать обращать внимание на то, что могут подумать обо мне другие люди.

– А сколько стоит билет?

– Два доллара.

– А, – облизнув языком губы, я оглянулась на маячившего у входа одинокого полицейского, – не подскажете ли вы мне, есть ли поблизости ломбард?

– Энн Барт держит скупку на углу Норт-стрит, – неохотно пробурчал кассир, не отрывая взгляда от газеты. – Она открывается за час до отправления первого поезда.

– А… где эта Норт-стрит?

– Третья улица налево, – бросил кассир, закрыв лицо газетой и давая понять, что разговор окончен.

Затолкав свои страхи в самый дальний угол – до них еще дойдет время, – я поблагодарила кассира. Если я все время буду думать о поджидающих меня на каждом углу опасностях, я и впрямь сойду с ума.

Висящие над входом большие часы с белым циферблатом показывали без пятнадцати двенадцать. До поезда оставалось еще шесть длинных-предлинных часов, за которые могло случиться что угодно.

Но я не позволю этому случиться. Ни за что.

К перрону подошел, скрипя сцепками, очередной поезд. Нащупав пальцами прикрепленную изнутри к воротнику платья сережку – мою последнюю надежду, – я вышла на прохладный ночной воздух и направилась в сторону ломбарда. Я решила подождать его открытия где-нибудь неподалеку.

Глава 31

Энн Барт оказалась кругленькой коротышкой с необъятной грудью и отражающими свет очками, делающими невозможным прочесть ее взгляд.

Вооружившись лупой, она поднесла сережку к свету. Затем, зыркнув маленькими глазками на мое платье, башмаки, непокрытую голову, руки без перчаток и заметив на моем лице страх и отчаяние, она, как мне показалось, пришла к выводу, что раз я пришла к ней в такую рань, то наверняка попала в беду и соглашусь на любое предложение.

Закончив осмотр, она криво усмехнулась, обнажив кривые зубы.

– Если нет пары, то и говорить не о чем. А где другая?

– Потеряла, – покачала головой я.

– Жаль, – прищелкнула языком Энн. – Если бы было две, дала бы тебе хорошую цену, а одна мне не нужна.

Но возвращать мне сережку она не спешила. В подобную игру эта хитрая лиса явно играла с каждым отчаявшимся просителем, переступающим порог ломбарда перед отправлением первого поезда.

Я протянула ей исцарапанную, покрытую грязью ладонь. Точно не руку леди.

– Я уверена, что найдется ювелир, желающий использовать камень, не говоря уже о золоте.

– Но ведь деньги тебе нужны сейчас, верно я говорю? – прищурилась Энн.

Она знала, что я у нее в руках.

– Верно. Моя мать больна, и я должна… – начала я.

Энн молча пошла к прилавку.