Последнее дело майора Чистова - Евгений Германович Водолазкин

бесследно. Я думаю, бесследно не исчезает никто. То, что мы знаем о душе человеческой, дает такую надежду. А иначе в чем смысл нашей жизни? В чем смысл нашей жизни? Или, сформулировав то же по-другому: что́ есть душа, которая продолжает жизнь даже тогда, когда тело рассы́палось в прах? Вопрос, который, возможно, ставили и до майора, но актуальность его не становится от этого меньше. Ответить на него сколько-нибудь полно не мог ни Чистов, ни я, ни даже Филипп Семенович Прохлада. Каждый отвечает на этот вопрос в соответствии со своим умонастроением и родом занятий. Отвечают все – верующие и неверующие, рабочие и колхозницы, принцы и нищие. Отсутствие ответа обессмысливает всё остальное. Поэтому, отвечая на вопрос кто убийца, желательно заодно ответить и на вопрос о смысле жизни. Так считал майор Чистов. Как и следовало ожидать, в один прекрасный день из пансионата исчезает душа Жанны. Перечитал сообщение об исчезновении: оно грешит неточностями. Прекрасный ли это день – судить Жанне, да и день ли? Речь ведь в данном случае еще не идет о вечности в полном смысле слова – скорее, это какие-то очень размытые дни, переходящие в один день немерцающий. – Куда делась Жанна? – спрашивает душа Георгия. – Кто-то же должен был это видеть! Ему отвечает Тоня: – Я в-видела. Жанну унесли ангелы. – Ангелы? Сколько же их было? Дама, как ни крути, корпулентная. Тоня внимательно смотрит на Георгия. – Двое. Черный и белый. Взяли ее под руки и понесли. Она вдыхает, чтобы добавить что-то еще, но в это мгновение для меня внезапно меняется место действия: мое присутствие требуется в больнице. Тело повествователя лежит на операционном столе. Окружающие его медики работают молча. Время от времени раздается звяканье инструментов, бросаемых в никелированную емкость. В какой-то момент хирург отрывает взгляд от пациента и спрашивает: – Знаете, что для меня самое трудное в профессии? Встречного вопроса не следует: коллеги вежливо ждут продолжения. На самом деле они всё знают, потому что зав. отделением повторяет это ежедневно. Проходит минута или две. – Самое трудное для меня… – Хирург выдерживает еще одну паузу, и глаза его наполняются слезами. – Самое трудное – это закрывать глаза умершему. Которого я лечил. Не сказать, что эти слова открывают перед пациентом радужные перспективы. Но он их не слышит. И не видит, как, подняв руку, хирург большим и безымянным пальцами закрывает в воздухе воображаемые глаза. Глядя на свое тело, душа оперируемого думает, что от этой неприятности хирург будет, видимо, избавлен: глаза вашего покорного слуги закрыты. Вашего покорного слуги и автора этих строк… Кажется, я сейчас впервые не соглашаюсь с Прохладой. Приобретенный опыт – литературный и жизненный – подсказывает мне, что нет ничего зазорного в использовании слова-буквы я . Конечно, многолетняя подготовка пресс-релизов не могла не сказаться на его суждениях, но я-то пишу не пресс-релиз. Нет, в отношении первой части моего труда я с Филиппом Семеновичем согласен: там, где описывается дело, где приводятся протоколы допросов и прочие документы, замена я на красивые выражения оправданна. Но сейчас, когда душа моя взлетела, когда непонятно, вернется ли она на землю или отправится к небесам, требуется другой слог. Требуется, если хотите, высшая степень индивидуальности, заключенная в однобуквенном слове. Автор этих строк – слышите? – я. Это я сейчас умираю на операционном столе – и всё никак не могу умереть. Я знаю: все умрут, но от этого мне не легче, потому что я умираю сейчас. Оперирует меня, как я понял, зав. отделением хирургии – без особой надежды, так, на всякий случай. Операции шли одна за другой, и эта – уже третья. Возможно, число три ему приглянулось, потому что дальнейших операций он не предполагает. Не потому, что я иду на поправку – скорее, наоборот: я двигаюсь в противоположном направлении. Всё чаще и чаще я наведываюсь к душам, уже лишившимся тел, в то время как мое всё еще лежит на операционном столе. Операция подходит к концу. Снимая окровавленные перчатки, хирург дает дежурному врачу подробную инструкцию на случай моей смерти. Из его медицинской фени я понимаю только то, что полученные травмы несовместимы с жизнью. «А если – совместимы?» – хочется мне крикнуть в самое ухо хирургу, но я приберегаю этот крик для своего тела. Оно лежит расслабленно и в то же время как-то фривольно – словно демонстрируя равнодушие к происходящему. Бороться в его намерения явно не входит. Дежурному врачу зав. отделением подробно рассказывает, что его ждет дома: а) тапочки; б) халат; в) контрастный душ; г) ужин: мясо по-французски, овощной салат, апфельшорле (на одну часть яблочного сока две части холодной газированной воды). На этот напиток они с женой подсели во время стажировки в Германии; д) вечерний детектив: Пуаро с Дэвидом Суше или, скажем, Коломбо с Питером Фальком. – Кстати, сегодня мы оперировали будущего детектива. Но скорее – бывшего… Дежурный врач вежливо улыбается. – Я боюсь двух вещей, – говорит хирург. – Знаете, каких? Лицо собеседника выражает желание немедленно это узнать. В этом нет неискренности: есть вещи, которые нужно повторять каждый день. – С одной стороны – профессионального выгорания, а с другой, – спикер делает жест как бы в поисках слова, – эмпатии в отношении пациента, которая только мешает нормальному течению операции. Доведя эту информацию до подчиненного, зав. отделением вздыхает: – Вот так и живем. Балансируем, как говорится, между Сциллой и Харибдой. Дежурный врач молча разводит руками – мол, что тут говорить? Против очевидности не попрешь. Когда начальник уходит, врач отправляется в ординаторскую, куда дежурная медсестра уже принесла бутылку спирта. Демонстрируя качество напитка, она аккуратно наливает его в блюдце и поджигает. Спрашивает: – А слабо́ пить неразведенный? Дежурный врач смотрит на нее с укоризной: – Нет. Считаю, что лучше развести. Так будет правильнее. Человечнее, понимаешь? На лице сестры появляется снисходительная улыбка. Она задувает пламя. – Боишься? Он окидывает ее задумчивым взглядом. Щелкает над блюдцем зажигалкой и какое-то время следит за маленьким синим пламенем. – Боюсь лишь одного, – подмигивает, – профессионального выгорания. А в это время… Словно по законам старого кино, тело мое начинает изнемогать. Оно борется за жизнь в одиночку: из помощников – только я, и, в отличие от других живых тел, оно меня слышит. Как-никак, это мое тело, пусть и очень непрочное. Очевидно, дежурный врач выгорел, а возможно, и сгорел – вместе с младшим медперсоналом,