Последнее дело майора Чистова - Евгений Германович Водолазкин

взгляд выражал только одно – удивление. Оно сквозило не только в глазах: в припудренных щеках, в изгибе бровей и непостижимым образом даже в химической завивке. Галя бросилась ей на шею и прижалась щекой к ее щеке. Света погладила Галю по спине, но сделала это как-то неуверенно. Пригласила войти и поставила чайник. Галя заплакала и снова обняла Свету. Та машинально стерла со своей щеки Галины слезы и разлила чай. Галине было о чем рассказать. Она достала из рюкзака несколько альбомов фотографий и аккуратно разложила их на обеденном столе. Предложила Свете открыть один из них наугад. Та открыла. Осенняя прогулка в парке. Кленовая аллея. Нет, пардон, не кленовая (про кленовую она еще расскажет) – тополиная. Пирамидальные тополя. Идеальная перспектива: ну, просто какой-то тебе Санкт-Петербург. Улица Зодчего Росси. Только эти деревья могут так выстроиться. Где это было, в какой из поездок? В Сочи она не помнит такого места. Так вот, их снимал профессиональный фотограф, и Денис поставил ее, шестилетнюю, ровно по центру аллеи и попросил сфотографировать. Она зовет Дениса, родители машут ему, чтобы встал рядом, но он не соглашается, говорит, что по центру должен стоять только один человек. Такое у него было чувство пропорции, у совсем еще маленького. Да, Галя в тот незабываемый день расплакалась, и ее никак не могли успокоить. На вопрос, почему она плачет, ответила, что ей жалко Дениса. Оплакивала ли она его короткую жизнь уже тогда? А про клены – это другое, года два спустя. Это о том, как Денис взял кленовое семечко-вертолетик, раскрыл его до половины и приклеил себе на нос. Получился носорог. Она, конечно, тоже так хотела, но рог не приклеивался. И тогда Денис взял новое семечко, раскрыл его и одним ловким движением посадил на Галин нос. Поцеловал в щеку. Вежливая улыбка на лице Светы. Слушала бы и слушала. Но… Завтра в универе – зачет… Денис никогда бы не простил, если бы она этот зачет провалила. Галя вскочила – поняла, что слишком резко. Улыбнулась. Извините. Несу здесь неизвестно что. Спешно побросала фотоальбомы в рюкзак. Ну, что ты, – рука Светы на Галином локте, – чем больше информации о Денисе… Галя уже в дверях: да, вот, решила все-таки предоставить кое-какую информацию. Денис бы, конечно, не простил, если бы Светлана провалила зачет. Всегда проверял зачетки своих старших подруг. Хлопнула дверью. Шла по улице и плакала. Почти не плакала на похоронах и корила себя за это. За странное окаменение. А тут, что называется, разверзлись хляби. Галя даже не пыталась остановить этот поток, ей хотелось выплакать всё невыплаканное. Только сейчас она поняла, что жизнь мыслима и без Дениса. Зачем она вообще поперлась к этой Свете? Горевать, видите ли, вдвоем захотелось. С этой мочалкой? Глядя в ее рыбьи глаза? Бедный Денис. В том, что ее брат моложе своей барышни, Гале прежде виделось что-то почти запретное, элитарное. А тут – зачет. И, главное, – благодарность за информацию. Твою мать! Что еще она хотела рассказать этой рыбе? Ах, да – о том, как однажды вечером, приехав в Суздаль, вслух читали Даля. Пословицы русского народа. Денис читал. Читая, он вдруг остановился. После паузы прочел: «И то будет, что и нас не будет». Еще раз прочитал. Как это? Других еще можно так представить, но себя… Это какая-то полная нелепость, потому что мир существует только до тех пор, пока я его воспринимаю. Так он сказал. И тут, словно по заказу, вступила кукушка. День, что называется, догорал, а неутомимая птица куковала до полной темноты, словно мыслила себя соловьем или кем-то в этом роде. Никто не считал, сколько она там накуковала, но, вероятно, раз двести. Или даже триста – не считали ведь. Денис перешел к другим пословицам, но Галя видела, что думал он по-прежнему об этой – где и нас не будет. Сегодня венчался, а завтра скончался. Тяни лямку, пока не выкопали ямку. Никакого отзвука в глазах читающего. Произносит едва ли не по слогам: – И то будет, что и нас не будет. Бабик: – Читал ведь уже! Что ли, забыл? Нет, он не забыл. Не забыл. Он вообще ничего не забывал. Такого чувства надежности, какое рождал Денис, она больше не испытала. С его смертью у Гали возникло щемящее чувство сиротства. Оно долго ее не оставляло, а потом утихло. В какой-то мере повторилось, когда умерла мать, но было уже слабее. Узнав о смерти отца, она не почувствовала ничего. Галя делает знак, чтобы все следовали за ней. По одному мы вылетаем из окна и плывем над лесной дорогой. Свежий до резкости воздух после дождя, пахнет прелыми листьями. – Вы ведь помните, где мы? – обращается ко всем Галина. – Мы в Комарово, – кричит откуда-то снизу старушка в целлофановом плаще, – а зовут меня Грета Карловна. Я провожу здесь каждое лето и занимаюсь шведской ходьбой. Тем только и держусь на этом свете. Согнутая в дугу, сверху Грета Карловна напоминает какое-то тихоходное средство передвижения – то ли дрезину, то ли инвалидную коляску. Палки в ее руках ходят с механической неутомимостью. Поднять голову ей трудно – она может ее лишь слегка повернуть в нашу сторону. Так в книгах сказок иллюстрируют бегство ведьмы: проигравшая битву добра со злом, она бежит, успевая огрызаться на ходу. – А вы небось к Анне Андревне? – спрашивает Грета Карловна буднично. – Как вы догадались? – отвечает вопросом на вопрос Галина. Старушка смеется: – Мне 97 лет, и я уже, в общем, на вашей волне. Я тоже тороплюсь на кладбище – как бы двусмысленно это ни звучало. Что примечательно: когда это место называлось Келло́мяки, я здесь тоже бродила. Вы удивитесь, господа, но и я когда-то была ребенком. И этот резкий воздух втягивала ноздрями – как тогда, так и сейчас. – Этого следовало ожидать, – бормочет майор. – У нее крупные ноздри. Такие трепещут, когда женщина в гневе. – В сущности, ничего не изменилось… – дыхание физкультурницы сбивается, и она останавливается. – Тот же запах разложения. Те же скелеты листьев на дороге, хотя до настоящего листопада еще далеко. Грета Карловна ковыряет листья палкой и поднимает один в доказательство. Действительно, скелет. – Здесь всё меня переживет! – доносится снизу ахматовская строка. – Спорное заявление, – фыркает Георгий. – Девяносто семь лет – серьезная заявка на бессмертие. Оставшийся до Комаровского кладбища путь