Последнее дело майора Чистова - Евгений Германович Водолазкин

спустя годы, ей кажется, что это было подсознательным стремлением к смерти – пусть и не прямым, не самоубийственным. Просто дорожка, по которой она шла, подходила к обрыву непозволительно близко. Слушая историю Галины, душа Тони не устает удивляться. – Академическая дама имела совсем неакадемическую юность… – говорит она на ухо Чистову. – Так ведь и ты, – шепчет Чистов, – имела такую же юность… – Но я не стала дамой… Может, еще стану – с тобой? Ты найдешь себе более спокойную работу… – Пока что у меня одна задача: заставить мое тело проснуться… Душа Галины с неудовольствием смотрит на шепчущихся. Она в своем рассказе что-то пропустила? Нет? Ну, отлично. Так вот, после восьмого класса Галя из школы ушла. Точнее, ушла-то она раньше (просто перестала там появляться), но оформила свой уход по окончании учебного года. В какой-то момент исчезла и из дому, и ее искали – сначала среди живых, а потом среди мертвых. Нашли на поезде Ростов-на-Дону – Ереван, куда девушка устроилась проводницей. Почему она никому ничего не сказала – ей не было жалко матери? Было, еще как… Эта жалость стала для нее особой болью, которая ранила больше всего. Получается, что ей нужна была боль – такая, чтобы пересилила боль от смерти брата? Она и сама этого не понимала. Я ошибочно написал: никому ничего не сказала. Нет, одному человеку сказала: Грише. Известно, что время от времени он тоже катался по этому маршруту, хотя не испытывал специального интереса ни к Ростову-на-Дону, ни к Еревану. Он испытывал влечение к Гале. Это чувство заставляло его брать часть работы на себя. Он опорожнял на станциях заплеванный мусорный бак, драил туалеты, от одного вида которых начинало тошнить. А ведь у них был еще и запах. Когда место Галиной работы стало известно, Бабик очень разволновалась. Быть проводницей в южном поезде казалось ей занятием, для молодой девушки неподобающим. И просто опасным. Если старушка и ошибалась, то лишь в конкретных деталях. В целом же всё, что касалось неподобающего и опасного, успело за эти месяцы себя проявить. Проводница Галя несла трудовую вахту, смутно надеясь, что эти трудности хоть отчасти искупают ее прегрешения. Между тем, за семейным столом в Суздале уже долгое время оставалась одна только бабушка. Всех иных представляли пустые места. Бабик подарила Гале итальянские сапоги на шпильках. Время накопления, догадывалась Галя, здесь измерялось месяцами. Накопления и, конечно же, ограничения, поскольку в ином случае нечего было бы копить. Бабик надеялась, что в таких сапогах Галя понравится хорошему парню и выйдет замуж. Но хороших парней в поездах оказалось не так уж много (летают они, что ли?), так что нравиться было некому – кроме разве что Гриши. И все-таки, исполняя Бабиково желание, Галя ходила по платформе в итальянских сапогах. Стояла в них под дождем, а шпильки тонули в грязи или, что существенно хуже, застревали в щелях между досками на платформе. В скобках замечу, что итальянские сапоги действительно очень дороги. Когда я подарил такую пару Лере, она меня назвала ненормальным. Это была наша первая, пусть и небольшая, ссора. Назвала, значит, ненормальным и отругала. Сказала, ко всему прочему, что сейчас лето. Но была, конечно, довольна. Интересный факт: когда я был в реанимации и Леру ко мне не пускали, она ходила по квартире в моих сапогах. Так ей было легче переносить разлуку. Так вот. Случилось то, чего можно было ожидать: Галя забеременела. Рожать в неполных шестнадцать она не хотела. Гриша держался индифферентно. Не то чтобы он был за рождение ребенка, но и против активно не высказывался. Как замечает Галина, он не знал, что ребенок не обязательно от него. Да, в поездах встречались хорошие парни, но при ближайшем рассмотрении они оказывались плохими. Так или иначе, решение должна была принять Галя – и она его приняла. Родители близнецов имели какие-то медицинские знакомства, и Гриша решил всё им рассказать. Галю пригласили для разговора, который оказался длинным и откровенным. Спросили, знают ли о происходящем ее родители. Нет, не знают. Ей проще говорить с чужими родителями, чем со своими. Почему? Так… Очки Гришиной матери отражали люстру – такую же пафосную, как в «Празднике души», только меньше. Отражение показалось Гале ярче люстры настоящей. Потенциальная свекровь говорила высоким и немного неприятным голосом. В каждом глазу – по люстре. Галя мысленно назвала ее ослепительной . Непрозвучавшее это определение осталось и тогда, когда Гришина мать в самом деле стала ее свекровью. Ослепительная не одобряла абортов и находила прискорбным делать что-либо втайне от родителей. Но. Она согласна с Галиной в том, что сейчас лучше пойти на аборт и скрыть это от родителей. Ей, Гришиной матери, совершенно не хочется иметь с ними какие бы то ни было объяснения. И Гале, и Грише нужно поступать, и всё такое… Ребенок сейчас совершенно не нужен. Итак, держим язык за зубами? Галя кивнула: держим. Последнее обещание было излишним. Никогда в жизни родителям она бы ничего не сказала. Будь в доме другая обстановка, они могли бы заметить возникшее неблагополучие, но замечать было, в сущности, некому. Мать полностью ушла в свое горе, а отец, также по-своему горевавший, вдруг осознал, что границы его свободы неизмеримо расширились. И вовсю пользовался этим. Аборт прошел неудачно. Плод удалили, но иметь детей Галина больше не могла. Общее ее равнодушие распространялось тогда и на это. От равнодушия она вышла замуж за Гришу и поехала с ним в Питер – поступать в университет, на психфак. Оба поступили: Гриша на очное отделение, Галя – на заочное. Она устроилась сестрой в Первый Мед – в кабинет магнитно-резонансной томографии. Материалы, с которыми Галине пришлось иметь дело, впоследствии очень помогли им с Гришей в исследованиях. После окончания университета ее пригласили возглавить частный центр МРТ, где возможности вести научную работу были шире. О Галине говорили как о человеке талантливом (она упоминает об этом как о недоразумении) – может быть, даже более талантливом, чем ее муж. От Галиных коллег Чистов слышал, что ее анализ данных часто был самым глубоким. Пожалуй, у нее было всё, чтобы сделать блестящую научную карьеру. Всё, кроме одного – честолюбия. По словам Гриши, без этого мотора никакое стремление к истине не работает. Первое время он побуждал Галю защитить хотя бы кандидатскую, потом перестал. Понял, что это никому не нужно – ни ей, ни ему. Многие наблюдения жены он спокойно использовал в своих