Последнее дело майора Чистова - Евгений Германович Водолазкин

потому что в палате никто не появляется. Как в хорошем фильме, этот врач возникает ровно тогда, когда ломаная линия на экране с писком превращается в прямую. Выпучив глаза, несколько секунд он смотрит на нее, а потом бросается (весь – эмпатия) делать мне прямой массаж сердца. Мое тело в его руках превращается в тесто, он месит его с такой силой, что кровать и приборы ходят ходуном, шлепаются на пол склянки и стаканы. Сквозь сбившееся дыхание доносятся его увещевания и угрозы в адрес Смерти. Судя по всему, борьба разворачивается нешуточная. Его желание спасти меня так велико, что он ломает мне два последних несломанных ребра. И линия на экране оживает, и сердечко заводится. Не уверен, что он сумел бы сделать это в трезвом виде. Я чувствую боль даже сквозь отключенное сознание, а снится мне лес. Никак не могу вспомнить деталей. Просто осталось в голове, что лес. Готовя книгу к публикации, я спросил Иван Иваныча, нет ли в его памяти сканов о лесе. Оказалось, есть – как не быть? Тема в них в целом раскрыта, и лес там представлен с разных, как говорится, сторон. Хороший, в общем, лес. Но мой был лучше. Свежее. Галина Из всех связанных со следствием душ едва ли не в наибольшей степени майора занимала душа Галины. Ее слова и поступки он считал в деле центральными: именно на ней сходились все линии той конструкции, какую он себе нарисовал. В какой-то момент, словно из сгустившегося воздуха, появилась и Галина душа. Вначале возникли ее зыбкие контуры и голос. Обозначая объем, контуры затем наполнились чем-то полупрозрачным. Кто именно ее вызвал или, скажем так, пригласил, понятия не имею. Одно лишь могу сказать: точно не я. Душа Галины приходит только по ночам. Во сне. Женщина впадает в тонкий сон, и душа ее присоединяется к нам… Присоединяется – не совсем верное слово. Оказывается в одном с нами измерении. И чем быстрее идет человек на поправку, тем сложнее его душе пробиться к нам: тело требует беспрерывного ее присутствия – мы знаем, сколь капризны бывают тела. К примеру, Галину душу тело отпускает только ночью. Там, в доме на Бармалеевой, в кровати, тело ее пребывает, так сказать, в тонком сне, а душа – с нами, хотя и не сказать, что здесь она так уж бодрствует. Иногда я не уверен, что нас она вообще видит. Сидит, незряче уставившись в окно. Опухшая со сна душа, с растрепанными волосами. Майор дает ей несколько минут, чтобы привести себя в порядок, и спрашивает: – Любили ли вы, Галина Петровна, своего мужа? Галина Петровна вздыхает. – Когда-то, вероятно, да. А может быть, и нет – зависит от того, что считать любовью. Совместная жизнь – странная штука. Она – как вино: в правильных бочках со временем становится только лучше, а в неправильных превращается в уксус. – Здесь, если не ошибаюсь, второй случай? Она кивает. Сначала Григорий Максимович изменял ей с Жанной, потом Галина Петровна стала изменять ему с Георгием Максимовичем. Судя по всему, с братом Гошей она чувствовала себя комфортнее. Постепенно пришла к мысли, что, случись что с Григорием, это не стало бы для нее трагедией. Глядя на нее, я гадаю: могла ли она быть соучастницей? Вряд ли. Не в ее духе. Чтобы добропорядочный человек вроде Галины пошел на такое дело, ему нужно обратиться в свою противоположность. Такое случается крайне редко, и Галина – не тот случай. Нет, она не убийца – свидетельница. Видела в детстве то же, что видели братья, и в этом особая ценность ее свидетельств. Вообще говоря, всякий человек – свидетель, и от него многое зависит. Странное дело: я не видел, чтобы собранные свидетельские показания майор анализировал. Я спросил его, отчего это так. Отчего немыслимое количество свидетельств он не выстраивает в логическую цепочку? Может быть, от сбора данных стоит перейти к построению версий? Он мне ответил так: – Когда данные соберутся в необходимых количествах, они сами выстроятся. Дни же, тем временем, идут. Подозреваемые мало-помалу превращаются в свидетелей, и, кажется, майора Чистова это не удивляет. Его интересуют детали. В них-то, говорит он, всё дело, и продолжает собирать свидетельские показания. Они, на мой взгляд, давно превысили пределы необходимого для следствия, но майор не останавливается. Лишним, мол, ничего не будет, всё пригодится. Мы, мол, должны не только понять, что и как случилось, но и воссоздать внутренний мир участников событий, иначе разгадка дела будет чистой формальностью. – Что здесь самое важное? – спросил я однажды майора. Он надолго погрузился в молчание, но, когда я уже не рассчитывал услышать ответ, внезапно произнес: – Всё. Посмотрел на меня в упор и повторил: – Всё. Да, бывает, что преступление можно раскрыть чисто техническими средствами: отпечатки пальцев, камера слежения и тому подобные фишки. Но ни отпечатки, ни камера не проникают в глубинный смысл произошедшего: что случилось с душой преступника, отчего она так очерствела? А без этого – грош цена всей технике. Потому что ее можно запрограммировать. Оттого так много следственных ошибок и манипуляций. Нужно начинать – с души человеческой. Так говорил майор Чистов. Так он и поступал. О том, что творится в мире, человек по большей части узнаёт опосредованно: об истории – от историков, о звездах – от астрономов, о переговорах – от дипломатов. Непосредственно мы знакомимся лишь с той частью жизни, которую называют буднями. Но это утверждение можно ведь развернуть и по-другому: лишь та часть жизни, которую зовут буднями, приходит к нам в непосредственном восприятии. А что может быть дороже такого восприятия? Это значимый, пусть и небольшой сектор, где мы полагаемся только на себя. Майор призывает душу Галины описывать не только события. Галина на своем веку видела события и несобытия, так что может свидетельствовать о том и о другом. Между ее душой и душой майора складываются хорошие рабочие отношения. – Он – душка, – заключает Галина и вылетает в распахнутое окно. Описывает круг над поляной перед домом. Здесь безветрие. Ветер появляется у самых верхушек сосен, куда Галина внезапно поднимается. – Так и не могу привыкнуть к тому, что человек способен летать, – медленно произносит Георгий. – Назвать майора душкой – и подняться в утренний воздух. – Когда она говорила это, э-э-э, улыбалась, – вздыхает майор. – Я кажусь ей забавным. Он смотрит на меня. Я откликаюсь: – Как по мне, это