Последнее дело майора Чистова - Евгений Германович Водолазкин

мы пролетаем в молчании. Не торопясь. Любуясь совершенством Божьего мира. Мне хочется погулять в лесу. Или просто побыть наедине с собой. Время от времени душе требуется порция одиночества. Могила Ахматовой встречает нас вечерним светом. Даже невечерним, скорее. На кресте, заказанном Львом Николаевичем Гумилевым, соседствуют солнце и луна. На верхушке креста сидит какая-то птица. Маленькая, неброская и, по всей видимости, безголосая. Здесь всё меня переживет… В застекленном коробе с песком догорает свеча. Кто ее поставил? Здесь нынче пустынно. Ангел? В полете мы никого не видели, кроме разве Греты Карловны. Оказалось – она: говорят, шведская ходьба позволяет развить большую скорость. На ее лице читается легкий укор: давно уже здесь стою. – В сущности, я много чего видела, – говорит нам Грета Карловна, – и у меня нет ни малейшего любопытства к новому, но старое… Старое я хотела бы сохранить. Всё, к чему я так привыкла. Непонятным образом майор обламывает ветку ивы и касается ее плеча: – Грета Карловна, не в службу, а в дружбу – вы начали читать какое-то стихотворение. Я его слышал как будто, напомните мне его, пожалуйста. У меня возникла одна догадка… Грета Карловна обводит присутствующих взглядом. – Нет сомнений, что этому юноше прослушать «Приморский сонет» чрезвычайно важно. – Она оборачивается к майору. – Так слушайте же, пытливый. Анна Ахматова. «Приморский сонет». Здесь всё меня переживет, Всё, даже ветхие скворешни И этот воздух, воздух вешний, Морской свершивший перелет. Майор неожиданно машет своей дирижерской палочкой: – Прошу вас, Грета Карловна, остановитесь на минуту! – Но я же еще не закончила… – Всё равно – остановитесь! Грета Карловна издает обиженный звук и замолкает. Майор ищет глазами конвоира. – А вы – спойте, пожалуйста… Ну, то, что вы всё время поете… – Что ли, «Не для меня»? – Конвоир прокашливается. – Ну, так извольте… Не для меня придет весна, Не для меня Дон разольется, И сердце девичье забьется С избытком чувств – не для меня. На этот раз ивовая палочка останавливает певца. По ее сигналу вступает Грета Карловна. На этот раз (я поняла вас, музыкальный!) она поет: И голос вечности зовет С неодолимостью нездешней, И над цветущею черешней Сиянье легкий месяц льет. И снова – указание конвоиру. Тот, поняв идею майора, старательно выводит: Не для меня цветут сады, В долинах рощи расцветают. Там соловей весну встречает, Но он поет не для меня. Чистов поднимает указательный палец и говорит нам, что это – одно произведение. Два ствола, растущих из одного корня. Понимали ли мы это? Нет, не понимали, потому что не знали этих щемящих строк. Птица слетает с креста и делает круг над майором. Неужели сядет на его палец? Видимо, такого развития событий птица не исключала, потому что в какое-то мгновение зависла над толкователем поэтических смыслов. Но – не села. Поняла, что это будет, ну, что ли – слишком… Перебор, одним словом. Хотя картинка была бы, конечно, люксовой. Что ж, крутим калейдоскоп дальше – это Галя про свои воспоминания. Отличное название для воспоминаний: между картинками нет временно́й связи – какая-то другая. На очереди (всё в Галиных руках) – пляж. Галя там – с братьями Литвиными, всем по пятнадцать. Они лежат на подстилке, которую принесла Галя, – она в середине, братья по бокам. Есть в этом что-то волнующее – для всех троих. С Галей встречается Гоша, но расположение тел на подстилке делает Галино тело доступным для обоих братьев. Об этом между ними не было сказано ни слова, но всё ведь и так понятно. Галина лежит на животе, положив голову на сомкнутые руки. Нос ее касается ворса подстилки. Время от времени она проводит рукой по волосам. Еще неделю назад это была тугая коса, а теперь – ежик. Ни головы, ни ножек… Так Галя привела свой внешний вид в соответствие с внутренними изменениями. Время косы безвозвратно ушло – вместе с нотной папкой под мышкой, с песенкой «Ах, мой милый Августин…», одной из первых сыгранных ею мелодий . Всё прошло, всё. Теперь ее влечет другое – музыка пляжа. Детский визг в море, глухие удары по мячу, звук гальки, в которую зарывается нога слона . Нога во вьетнамке. Прошитая сеткой вен. Женщина-слон. Несет небольшого крокодила, пасть которого предусмотрительно схвачена скотчем. «Кто еще не сфотографировался с крокодилом?» – кричит женщина-слон. Кто? Кто-кто? Топ! Топ-топ! Нога делает новое движение и снова погружается в гальку. Кто еще не… Галя догадывается, что засыпает. С крокодилом. Она чувствует на спине прохладную Гришину руку. То соединяясь, то разъединяясь – будто снимают мерку, – большой и средний пальцы ощупывают рельеф ее позвоночника. Гоша тоже положил руку, но она не прохладна. Гибкой и упругой тоже не является. И не потому он ее положил, что это шло изнутри, а единственно, чтобы показать свою причастность к этому рельефу. И от Гошиной руки вниз по позвоночнику не бежит волна. А от Гришиной – бежит. Гришина рука покоряющая, а Гошина – обиженная. Первая говорит о сладости подчинения, вторая – о горечи невнимания. Так что нет ничего удивительного в том, что первым Галю познал Гриша. Это случилось ночью. На пляже – где же еще? Пляж – большое подспорье тем, у кого нет своей квартиры, нет даже комнаты в коммуналке. Если еще захватить с собой покрывало, то – вообще песня: без покрывала плохо, сочинские пляжи – сплошь галечные. Жестко. Узнав о случившемся, брат-близнец пришел в необычайное волнение. Он собрал вещи и уехал в Туапсе, где жила его (и Гришина, конечно) бабушка. Так обиделся, что не вернулся. Уезжал, по его словам, до конца каникул, но не вернулся. И школу закончил там. Это было по большому счету удивительно, так как проявления симпатии к его избраннице со стороны Гриши не вызывали у него никакого протеста. Галя ничему не препятствовала, поскольку была убеждена, что граница между близнецами совсем не такая четкая, как между прочими людьми, и порой способна исчезать. Это потом она узнала, что вся сознательная жизнь Гоши прошла под знаком противостояния их с братом двуединству. Галя полагала, что как-нибудь уж они между собой договорятся, или – что вероятнее всего – уже договорились. Ко всему, что не касалось Дениса, Галя относилась довольно равнодушно. Она понимала, что всё происходящее с ней вызвано смертью брата. Каким образом вызвано – не очень ясно, но она была в этом убеждена. Сейчас,