Зарубежный детектив 2026-9 - Джон Бердетт

– Нет, – без намека на эмоции отвечаю я. Прячусь за объемным воротником черной толстовки, натягиваю рукава до самых кончиков пальцев. Больше всего хочется оказаться где-нибудь подальше отсюда, а то и вовсе провалиться под землю, лишь бы никогда больше не появляться ни в школе, ни дома. – Смотрите, как бы за вами кто не пришел.

Время от времени меня посещают и такие мысли. Когда кто-нибудь пытается сделать мне больно, когда я сплевываю кровь на кафельный пол в школьном туалете и пытаюсь привести себя в порядок после драки, когда уверенный и всегда такой понимающий голос в голове утверждает, что это правильно, ведь нет ничего зазорного в том, чтобы ответить болью на боль. Поэтому я стараюсь бить в ответ, но не всегда справляюсь.

И лишь глубоко в смелых фантазиях я медленно заставляю их всех, одного за другим, вопить от ужаса. Всех, кто много лет не давал мне спокойно жить. И даже отец – урод, который не в силах ни проявить участие, ни просто поговорить со мной по-человечески, – там получает свое.

Кто-то из ребят скидывает лежащие на столе учебники и несколько раз топчется по ним грязными кроссовками. Я устало прикрываю глаза. Книги-то в чем виноваты? Папаша без проблем оплатит новые, но неужели кто-то из идиотов-одноклассников и правда думает, будто меня расстроит испорченный учебник?

– Поогрызайся еще, – возмущенно тянет Майкл Милли – главный заводила класса в тех самых грязных кроссовках. Меня от него подташнивает, но по застывшему в груди безразличию так и не скажешь. С годами просто осточертело выражать эмоции – и это раздражает придурков вроде Майкла еще сильнее. – Таким, как ты, положено знать свое место, Гласс. Сиди себе, не высовывайся и слушай, что говорят нормальные люди, – тогда, может, и дотянешь до выпуска целой и невредимой.

Он самодовольно и некрасиво смеется, а из-под изуродованных герпесом губ выглядывают неровные зубы с брекетами. И кто же эти «такие, как я», Майк? Чем я так сильно отличаюсь от девчонок вокруг? Да, у меня не получилось завести друзей, мне так и не удалось вписаться ни в одну из устоявшихся компаний, но в остальном я точно такой же подросток, как и все, – со своими проблемами и переживаниями. Хожу в школу, корплю над домашними заданиями и провожу свободное время у психиатра или в стенах удаленной от города тюрьмы.

Вот здесь-то и начинаются проблемы, да? Я не дура, сама все понимаю. О том, сколько лет я хожу к психиатру, не знает только ленивый, да и о том, что я не могу отпустить своего монстра, – тоже. Говорят, я должна забыть его, должна ненавидеть. И я ненавижу – кто бы знал, как сильно! – только что толку, если это не помогает?

Никто, кроме него – неважно, говорим мы в тюрьме или у меня в голове, – не желает ко мне прислушиваться. Никто, кроме него, не смотрит на меня как на человека, а не как на сломанную игрушку, которую попросту жалко выкинуть, ведь в нее вложено много денег. Иногда кажется, будто я мешаю и отцу, и одноклассникам, и даже доктору Браун. А ведь ей вообще-то платят за то, чтобы она слушала меня несколько раз в неделю.

«Не сомневайся, дорогая, мне ты не мешаешь», – знакомый голос отзывается мгновенно. Я и не ждала, что он будет молчать, но как же раздражает. Он меняется, становится совсем другим против моей воли, и я уже не знаю, с кем из раза в раз разговариваю.

Вранье, все я знаю. Лоуренс Роудс поселился у меня в голове и чувствует себя там как дома. До сих пор смешно думать, что его имя можно сократить до лаконичного и до боли знакомого с детства Ларри. Он был моим лучшим другом, пусть и воображаемым.

Я криво ухмыляюсь собственным мыслям.

– Смешно тебе, да? Посмотрим, как ты потом посмеешься. – Я успела забыть о Майкле, но тот напоминает о себе звучным стуком по парте. Оставляет передо мной газету, словно действительно верит, что я буду ее читать.

Мне не интересны серийные убийцы.

«Врешь», – смеется монстр, а я недовольно поджимаю губы. Точно же знаю, что не вру.

– Посмотрим, – соглашаюсь я вслух, наклоняясь, чтобы поднять истоптанные грязные учебники. – А пока смотреть не на что, можешь сходить на хуй и дружков своих захватить не забудь. Блевать тянет от ваших тупых шуток.

Когда я начала ругаться так часто? Раньше ведь не позволяла себе материться по поводу и без. Привитое матерью воспитание медленно сошло на нет после ее смерти, не помогла даже музыкальная школа, полная чинно шествующих по коридорам идеально вышколенных детишек богатеньких родителей. Подумать только, я ведь одна из них, а общего у нас примерно ноль целых хрен десятых. Так что, когда я осталась одна, мне быстро надоело притворяться правильной и хорошей, а неподалеку от школы, где я частенько пряталась вместе с пачкой сигарет, не ругался разве что асфальт.

Говорить иначе меня заставляет только монстр. Издевается надо мной и утверждает, будто мне стоит поработать над разнообразием лексикона. Сам он разговаривает так, словно сошел со страниц учебника по этикету, умничает и душнит, а я каждый раз посылаю его все дальше и дальше, запоминаю новые особенно сложные конструкции лишь ради того, чтобы его позлить.

Он ведь единственный, кто обратил внимание на перемены. Чувство неприязни внутри медленно перетекает в липкую, скользкую обиду. Почему только он? Есть ли в моей жизни кто-то еще, кроме жуткого серийного убийцы? Умом-то я понимаю – нет.

И не будет.

– За языком следи, – сквозь зубы цедит Майкл. Краем глаза я замечаю, как он замахивается, но не успевает ударить – мистер Паркер входит в класс как раз вовремя, чтобы поумерить его пыл. – Мы с тобой после уроков разберемся, Гласс, не думай, что дерзость сойдет тебе с рук.

Удачи тебе, придурок. Я лениво откидываюсь на спинку неудобного жесткого стула. После уроков я готова разобраться с чем угодно, даже с Майклом и его дружками, но не сегодня – сегодня у меня совсем другие планы, так что свалю уже после этого занятия.

Сегодня день свиданий, а дни свиданий я никогда не пропускаю.

Аманда

03/2013

Get the fuck outta my head, so long, sucker

I don’t wanna see you, I hate this life, whoa

Get your fingers out of my hair,