Зарубежный детектив 2026-9 - Джон Бердетт

– Что ты там бормочешь, Аманда? – тихо спрашиваю я, и та вздрагивает и едва не бьется локтями о скамью. Какая же неуклюжая, боже мой.

– Спасибо, – произносит Аманда.

– Кого и за что ты благодаришь?

– Монстра. – Она с силой сжимает пальцами плотную ткань толстовки. – Если он не получит смертного приговора, то убьет меня. Или я… Я найду его и убью раньше. Он тоже заслуживает цветов.

Мне противны подобные слова. Сейчас дочь звучит почти как сумасшедшая, да и выглядит соответствующе: волосы растрепаны, под заплаканными глазами залегли глубокие синяки, еще и дрожит с ног до головы. И глухой, чуть охрипший голос впечатление лишь усиливает.

Мне претит знать, что такие люди вновь становятся частью нашей семьи. Я-то надеялся, что со смертью бабки род Гласс наконец-то станет идеальным – таким, каким и должен быть.

Аманда все испортила.

Но под конец заседания справедливость все-таки торжествует: Лоуренсу Роудсу выносят смертный приговор. Ненормального не спасло признание вины перед присяжными, не спасли долгие взгляды в сторону Аманды. Наблюдая за тем, как его выводят из зала, я жалею лишь о том, что приговор в исполнение приведут ой как не скоро. Может, он от старости умрет раньше, чем его наконец казнят[189]. Даже сейчас убийца улыбается, словно чувствует себя победителем, и, что гораздо хуже, – ухмыляется моей дочери, когда оказывается рядом.

– Обещай меня навещать, дорогая, – на ходу бросает он.

– Катись в ад, монстр, – шипит Аманда в ответ, но смотрит на него не только со злостью. Есть в ее взгляде что-то еще: ей будто нравятся их короткие перепалки.

– Не смей с ним разговаривать, Аманда. Пойдем, у нас еще много дел.

Я не беру дочь за руку и больше не смотрю в ее сторону. Не проверяю даже, шагает она за мной или нет, – одного указания достаточно. Она ведь должна подчиняться, как иначе? Я ее отец.

Однако Аманда до последнего смотрит вовсе не на меня.

Аманда

04/2012

Every time I go to sleep

I dream of death and pain

Silver bullets that I keep

Will cure my damaged brain

Tardigrade Inferno – How Nightmares Die

Раз.

Шелестящий голос разрывает тишину, но кто это считает? В опустившейся на комнату тьме не видно ничего, кроме чьих-то прищуренных глаз. Здесь не слышно звуков, не ощущаются запахи: я словно застряла в бесконечной пустоте наедине с этим пронзительным, проникающим прямо под кожу взглядом.

Внутри просыпается страх, короткими всполохами заполняет сознание, и мне сразу же хочется сбежать, забиться в дальний угол и сделать вид, что меня не существует. Запястья прошивает болью, словно их касаются раскаленным металлом.

С губ же не срывается ни звука, хотя горло неприятно саднит от попыток кричать. Во рту стоит противный привкус крови и лекарств. Все это кажется таким знакомым и таким чужим одновременно. Я никак не могу вспомнить.

Или все-таки не могу забыть?

Два.

Хриплый шелестящий голос продолжает. И я не знаю, что произойдет, когда счет подойдет к концу.

Знаю, знаю, знаю.

Боль поднимается выше, и правое плечо выворачивает наизнанку. От этих ощущений я пытаюсь согнуться пополам, только тело не слушается. Я пробую кричать, но ничего не выходит. Шею неприятно сдавливает – все сильнее и сильнее, еще немного, и я задохнусь.

Привкус крови во рту становится ярче. Чужой взгляд – внимательнее. Он ждет. Меня тошнит от боли, от отвратительного привкуса и ощущения прикосновения иглы к локтевому сгибу.

Какая же я беспомощная и бесполезная: не могу ровным счетом ничего. Голос называет меня пустым местом. Нет. Холстом, он называет меня холстом. Снова и снова пытаюсь сплюнуть кровь, но безуспешно, металлический привкус во рту лишь усиливается.

Три.

Тонкое изящное лезвие – откуда я узнала? – холодным градом проходится вдоль спины: длинная косая линия изгибается, напоминая зигзаг. На этот раз чувствуется еще и запах крови: перемешанный с отвратительной вонью чего-то химического, он забивается в ноздри и оседает там. Кажется, навсегда.

Вопли застревают в глотке, но голос шепчет, что мои крики звучат просто замечательно. Спина горит, а по пояснице и по ногам стекает теплая противно-липкая кровь. Я не вижу, но точно знаю, что ее непозволительно много: кровью заляпан пыльный пол и покосившиеся стальные полки в дальнем углу помещения.

Хочется молить о пощаде, когда вены неприятно напрягаются от укола, под кожей – от кончиков пальцев до основания шеи – жжет огнем. Так будет лучше. Неважно, откуда в голове взялась эта мысль, но я точно знаю. Иначе быть не может.

Я захлебываюсь в слезах, но не чувствую их. Однако где-то там, в темном влажном подвале, сидя рядом с истерзанным трупом собственной матери, я действительно плачу, ведь я – последний холст.

Четыре.

С постели я вскакиваю с оглушительным криком и мгновенно тянусь к ночнику, отгоняя сгустившиеся в углах помещения тени – среди них каждую ночь прячутся те самые глаза. Шрамы на спине горят огнем, а на губах оседает привкус крови и успокоительных.

И ведь это не последний такой сон. Далеко не последний.

Аманда

03/2013

I don’t know why you can’t just die

And make this game be over

Time always flies, but now it’s stuck

And everything lasts longer

Scraton – Security Breach (Astray)

– Ты видела, Гласс? – Столпившиеся вокруг парты одноклассники размахивают передо мной последним выпуском «Лос-Анджелес Таймс». Громкий заголовок на первой странице гласит, что в пригороде появился серийный убийца, и я не понимаю, чего от меня хотят. Порадоваться мне за него или что? – Это не за тобой?

Иногда кажется, будто мои проблемы веселят не только класс, но и добрую половину школы. Несколько лет кряду я ловлю на себе насмешливые издевательские взгляды и выслушиваю глупые неуместные шутки. Первое время кто-то еще пытался сочувствовать, выражал соболезнования – например, преподаватели, – а потом надоело и им тоже.

Я всего лишь забавное пугало, которое с каждым годом становится все страшнее. Уже несколько лет как серебристые, практически полностью седые волосы растрепанной копной спадают на плечи, закрывают лицо и прячут тусклый взгляд от окружающего мира. Я стараюсь не смотреть в глаза другим ребятам и больше не разговариваю вслух.

Не с ними, конечно, – сама с собой или с тем хриплым, шелестящим