Зарубежный детектив 2026-9 - Джон Бердетт

Good luck killing me ‘cause I’m already

Already dead inside

Marcus King – Sucker

В тюрьме «Сан-Квентин» народу меньше обычного. Проходя мимо абсолютно одинаковых деревянных столешниц с прозрачными перегородками, я не вижу других заключенных. Значит, кроме меня сегодня никто не пришел.

Странно.

– Здравствуй, Аманда. – Крупный охранник у стойки кивает мне, поправляя пристегнутый к нагрудному карману формы бейдж. За почти три года меня запомнили очень многие. – Снова по доверенности? И как тебе не надоедает к нему ходить?

Будто я сама не задавалась этим вопросом гребаный миллион раз. Только вот ответа на него нет. Каждый месяц я с трепетом поглядываю на календарь и не могу объяснить себе, чего именно так жду, – в наших с монстром встречах нет ничего особенного. Мы всего лишь разговариваем, пытаемся задеть друг друга, а потом я слышу его голос в своей голове вплоть до следующего свидания.

А еще я вижу сны.

Монстр мучает меня, пытает, заставляет с пронзительным криком просыпаться в холодном поту с сердцем, бьющимся так быстро, словно в любое мгновение оно может выскочить из груди. Но иногда монстр откладывает в сторону жуткие инструменты и целует меня, только совсем не так, как несколько лет назад в сыром подвале. Целует по-настоящему, вызывая волну дрожи по всему телу, прикасается ко мне и вынуждает задыхаться от жара. После таких снов сердце тоже грозится пробить грудную клетку, но уже совсем по другим причинам.

И они меня пугают.

– Сама не знаю, мистер Фокс. – Я пожимаю плечами и забираю у него простенький бумажный пропуск. Такой же, как и каждый раз. И лучше мистеру Фоксу не знать, как я обманом заставила отца подписать доверенность. Он даже не спросил, какой «документ для школы» мы с семейным адвокатом готовили, а ведь без этой бумажки меня бы на пушечный выстрел к «Сан-Квентину» не подпустили. – Привычка, наверное.

Вредная привычка похуже табака и грязной ругани. Уж лучше выкурить столько сигарет, чтобы начало выворачивать наизнанку от удушливого дыма, чем из месяца в месяц заявляться в тюрьму. Может, и лучше, но хочется-то мне совсем не этого.

Монстр уже ждет, как всегда: смотрит из-под художественно растрепанных темных волос, сверкает глазами и даже в одинаковой для всех заключенных оранжевой робе умудряется выглядеть изящно. Интересно, у него наши встречи тоже вошли в привычку? Или он удивляется каждый раз, когда ему сообщают, что к нему пришли? Может, вообще кого-то другого ждет? А прихожу всегда я.

Терпи. Ты заслуживаешь худшего.

– Не утруждай себя неизменным приветствием, дорогая. – Его голос я слышу даже раньше, чем успеваю открыть рот, взявшись за трубку. Он ухмыляется. – Я все еще не умер.

– Я вижу, монстр, – ухмыляюсь в ответ я, и в груди расцветает противное чувство горечи. Некоторые его повадки я переняла против воли. – Жаль. Я надеялась, что хоть в этом месяце тебя наконец казнят.

– Сойдемся на том, что мне повезло. А тебе, дорогая, не очень – судя по блеску в твоих восхитительных глазах, ты умираешь вместо меня. Я так сильно тревожу твое прекрасное сознание?

Замерев, я вглядываюсь в его самодовольное выражение и крепко стискиваю столешницу свободной рукой. Монстр в курсе, что творится у меня в голове? Догадывается, что иногда приходит ко мне во сне? К горлу подступает ком отвращения, и на мгновение кажется, будто еще немного, и меня стошнит от себя самой.

В душе с новой силой разгорается всепоглощающая жгучая ненависть и что-то другое. И это «другое» монстр провоцирует взглядами, двусмысленными намеками и своим существованием. Почему он не может просто умереть? А я? Почему я не могу?

– Извращенец ненормальный. – Вот и все, что я произношу, нахмурив брови.

– Я говорил о твоем желании меня прикончить. – Паскудная ухмылка монстра становится шире. Как жаль, что нас разделяет перегородка – только она и удерживает меня от попытки приложить его головой о стену. – Но тебе, конечно, виднее. Тебе хотя бы нравится то, что ты представляешь?

«Нравится», – вторит настоящему Лоуренсу голос в голове. Живущий внутри, он точно знает, что я представляю губы монстра горячими, руки – сильными, а пальцы – длинными и ловкими. Тошнота новой волной подкатывает к горлу.

Ненависть. Это ненависть. Все пройдет, когда я наконец-то с ним покончу: всажу нож в сердце, сломаю сильные руки и отсеку длинные и ловкие пальцы. Тогда все закончится.

– Да, – выпаливаю я, не подумав, и тут же чертыхаюсь про себя. Но это ничего не меняет. – Нравится представлять, как я разрываю тебя на части собственными руками или заживо сдираю кожу.

– Мне льстят твои фантазии, дорогая. – Монстр смотрит мне в глаза, и я не могу отвести взгляд. Чувствую себя попавшей под гипноз змеей, таких еще в цирке показывают – и в цирке мне самое место. Или на кладбище. – Быть может, когда-нибудь тебе повезет воплотить их в жизнь.

Кажется, мы оба прекрасно понимаем, о чем на самом деле говорим. Уверена, монстр видит меня насквозь и легко считывает каждую мысль, каждое, даже самое мелкое, намерение. Что он такое? А я? Для чего прихожу сюда каждый месяц и веду с ним эти беседы ни о чем?

Потому что мне нравится. Нравятся наши разговоры, его жуткие отвратительные глаза, неприятные намеки и возможность вслух сказать о своей ненависти. Наверняка и он хочет меня прикончить, правда же? Тогда, в суде, он обещал исправить ошибку, а единственная ошибка монстра в том, что он позволил мне сбежать.

До сих пор меня мучает лишь один вопрос: «Почему?» Все остальные его жертвы превратились в отвратительные цветы, брошенные посреди парков Лос-Анджелеса в вечерних платьях, всегда красных от крови.

Шрамы на спине обжигает знакомой фантомной болью, а следом и свежие шрамы на запястьях – очередное доказательство, что я ни на что не способна, даже покончить с собой как следует не могу.

– Как поживает Ларри?

Черт бы его побрал. Я отвожу взгляд и едва заметно мотаю головой в попытках прийти в себя и сбросить непонятный и неприятный морок наваждения. Ларри. Прошло столько лет, а мне до сих пор не по себе от того, что тогда, столкнувшись с монстром в переулке у дома, я случайно назвала его по имени. Интересно, о чем он думал в тот момент? Все эти годы я опасаюсь задать этот вопрос вслух.

Лучше оставаться в неведении.

– Нет больше никакого Ларри, – огрызаюсь я. – А если бы и был, тебе я бы об этом говорить не стала.

– Теперь