Скелет в наследство - Николай Иванович Леонов

— Значит, подъем-отбой и работа. Тянешь, значит, арестантскую лямку день за днем, и больше ничего. Ну-ну… — сказал опер и вновь выстрелил в Космонавта коротким взглядом. — Врешь ты все, красавчик! Сидишь передо мной — и врешь. Перед опером, своим кумом! Опасное это дело — врать куму. Влекущее последствия. Не лямку ты тянешь, а присматриваешься. Ищешь пути-выходы и способы, чтобы отсюда сбежать. Разве не так? Я за тобой давно наблюдаю, так что знаю, о чем говорю…

Опер внезапно умолк, встал, подошел к окну и внимательно уставился на заоконный пейзаж — до такой степени внимательно, будто видел его впервые. Так он стоял довольно-таки долго. Затем резко обернулся, и на его губах Космонавт увидел тонкую многозначительную усмешку.

— Напрасно ты это делаешь, парень, — сказал он. — Напрасно присматриваешься и ищешь способы… Потому что нет таких способов. Отсюда не убежишь. Были, конечно, горячие головы, которые пытались это сделать, но где они, эти горячие головы? Ты этого не знаешь, а я — знаю… Да и ты о том догадываешься… Повторю — нет таких способов, чтобы сбежать отсюда. Неужто тебе этого еще не объяснили твои коллеги-арестанты? Ну, так объяснят…

И на это Космонавт ничего не сказал, потому что и тут говорить было не о чем. Убеждать опера в том, что он неправ, и сам Космонавт даже не мыслит о побеге? Или сознаться в том, что опер и впрямь его раскусил? И то и другое было бы делом наиглупейшим. А потому лучше промолчать.

— Оставь эту мысль, красавчик, — каким-то усталым тоном произнес опер. — Вредная это мысль и глупая. А главное — невыполнимая. Как отсюда можно убежать? Никак. Куда убежать? Некуда. Отсюда до ближайшего города — сто пятьдесят километров. И сплошь тайга. Пройди-ка по тайге сто пятьдесят километров, когда за тобой идут по следам. И высматривают тебя с воздуха. С вертолета, ага… Лучше быть живым в лагере, чем валяться мертвым в каком-нибудь таежном овраге. Подумай над этим. И считай наш разговор профилактическим. Единственным в своем роде. Больше таких разговоров у нас с тобой не будет. Будут другие разговоры, но лучше — не надо. Потому что плохие это будут разговоры. Плохие — для тебя. Ты меня понял?

— Понял, — вынужден был ответить Космонавт.

— А тогда ступай. Да, и подумай насчет первой части нашего разговора. Это — перспективный разговор. Выгодный для тебя. Двадцать лет — это, как-никак, срок. Не каждому дано протянуть такой срок в здешнем лагере. Дураки не протянут. А умные могут и дождаться звоночка…

* * *

Вынес ли что-то Космонавт из этого разговора? Да, вынес. Во-первых, он понял, что его потайные намерения насчет побега известны оперу. Ну, а коль известны оперу, то, значит, и всем другим. В том числе и охране, которая, в случае чего, пристрелит его, не задумываясь — даже если на то и не будет реального повода, даже если такой повод охране лишь померещится. Ну, а что тут такого удивительного и непостижимого? Заключенный Эдуард Космынин, он же Космонавт, — лицо, склонное к побегу. Стало быть, побег он может совершить в любое время и при любых обстоятельствах. В таких по уставу положено стрелять при малейшем подозрении…

И что же из всего этого проистекает? А проистекает то, что Космонавту все равно надо бежать. Да, бежать — и чем скорее, тем лучше. Тут в расчет вступали соображения тонкого психологического порядка. Ведь как должен повести себя любой заключенный, которого заподозрили в намерении сбежать и официально предупредили о последствиях? По идее, он должен затихнуть, забиться в нору и какое-то время даже не помышлять ни о каком побеге. Он должен казаться тише воды и ниже травы — потому что любое его непредсказуемое, резкое действие обязательно будет расценено как попытка к побегу. Как говорится, со всеми вытекающими отсюда печальными последствиями…

Но есть здесь и другой путь. Да, он есть! Нужно бежать как можно скорее, просто-таки немедленно! Никто думать не станет, что заключенный, которого уличили в намерении сбежать, не затихнет, не забьется в нору, а поступит наоборот! То есть сбежит. Такое дело, по мнению Космонавта, никак не укладывалось в традиционные психологические рамки. Оно никак не укладывалось в традиционные рассуждения того же опера — можно сказать и так. Уж чего-чего, а подобной прыти и подобной наглости ни сам опер, ни кто-то другой никак ожидать не будет. Что ж, тем лучше. В этом-то и заключаются психологические соображения тонкого порядка.

Впрочем, психология психологией, однако же просто так, играючи, из лагеря все равно не убежишь. Здесь, как ни крути, а надобен план побега. А еще лучше — подходящий случай. Случай — он всегда лучше, чем план, даже самый обдуманный и надежный. Случай — это неожиданность, а где неожиданность, там и потаенность. То есть никто (ну, или почти никто) не будет знать о твоем побеге. Здесь арифметика самая простая. Чем меньше людей знают о побеге, чем меньше народу так или иначе в побег вовлечено, тем, по идее, побег должен быть удачнее. Нет, что ни говори, а случай — это гораздо надежнее, чем план. Надо только найти такой случай, наткнуться на него, не упустить и при этом понять, что вот — он и есть, этот самый случай.

И вскоре такой случай Космонавту представился. По крайней мере, сам Космонавт решил, что вот он, случай… А произошло вот что. Ночью случилась буря. Это была шальная, мощная, беспощадная буря, и она, как водится, наделала много бед. В том числе разметала лагерный причал и частью унесла вниз по реке, а частью выбросила на берег грузовые суденышки и моторные лодки. Необходимо было срочно привести причал в порядок, собрать уцелевшие суденышки, отремонтировать их, надежно привязать к береговым столбам… Для этой цели, когда буря утихла, на причал была отправлена ремонтно-спасательная бригада заключенных, в число которых попал и Космонавт. Разумеется, с заключенными отправился и вооруженный конвой.

Причал и впрямь представлял собой печальное зрелище. По сути, его нужно было восстанавливать заново. Но, конечно, это обстоятельство самих заключенных не обеспокоило ничуть: они были людьми подневольными, и их не волновала ночная беда, которую причинила стихия. Велят им восстановить причал — что ж, они его восстановят. Велят собственными руками его разрушить — так же бестрепетно разрушат. Ну, а что? Срок идет, и какая разница, в каких трудах и заботах он идет? Главное, чтобы он шел.

А