Скелет в наследство - Николай Иванович Леонов

Допрашивать Космонавта, как и ловить его, также оказалось делом нелегким. Он ни за что не желал сознаваться, несмотря на убедительные, просто-таки сокрушительные доказательства его вины. Но куда было деваться? В конце концов, он сознался. Да, это он с подельниками похитил несговорчивого бизнесмена. А вот убил его кто-то другой: кто-то из его подельников, а вот кто именно, того он не скажет, потому что не видел. А коль не видел, то для чего и наговаривать на человека?

Впрочем, таким-то бесхитростным приемом Космонавту отгородиться не удалось. Тем более от таких матерых сыщиков, каковыми были Гуров и Крячко. В конце концов, он сознался и в том, что похитил бизнесмена, и в том, что его убил.

Но и это было еще не все. Гуров и Крячко не были бы матерыми сыщиками-профессионалами, если бы, как выразился Крячко, не «отработали этого красавчика по полной программе». То есть помимо похищения и убийства бизнесмена Космонавт сознался еще и в нескольких эпизодах мошенничества и кражи у доверчивых дамочек. Всего таких эпизодов было четыре. Маловато, конечно, учитывая тот размах, с которым Космонавт действовал в отношении наивных женщин. Но что поделаешь — лишь четыре обманутые дамы пожелали официально заявить о своем конфузе и крушении всех своих дамских надежд. Остальные по разным причинам отказались. Учитывая деликатность вопроса, Гуров и Крячко не стали настаивать.

В итоге Космонавт получил двадцать лет сроку. Гуров узнал об этом мимоходом, из чьих-то третьих уст, да и сразу же позабыл. А для чего ему было помнить? Таких, как этот Космонавт, на его счету было столько, что всех и не упомнишь.

Глава 2

Отбывать наказание Космонавту предстояло в далеком сибирском исправительном учреждении. Впрочем, сказать «далеком» — это не сказать ничего. Учреждение находилось вдалеке от городов, сел и всех прочих признаков цивилизации. Просто-таки ничего не было из этих самых признаков, если не считать нескольких домов, в которых проживали сотрудники исправительной колонии, да еще солдатских казарм. Даже нормальной дороги, которая бы соединяла колонию с окрестным миром, и той не было. Была летняя дорога-грунтовка, по которой, если случался дождь, проехать было невозможно. Зимой эта самая дорога превращалась в зимник. В «дорогу жизни», как шутили и заключенные, и те, кто их охранял. Проехать по такой дороге можно было лишь когда ее не заметало снегом. А многоснежные метели в здешних местах были явлением самым обыкновенным.

Был, к слову говоря, еще один путь, по которому можно было добраться до колонии, — река. Серьезная это была река, могучая, по-настоящему сибирская. Рядом с колонией находился речной причал, на котором постоянно колыхались на речных волнах несколько маломерных суденышек и лодок-моторок. Правда, путешествовать по реке таким способом можно было лишь начиная с конца мая, когда окончательно таял лед, и заканчивая началом октября, когда воду сковывал молодой осенний лед. Впрочем, можно было при желании путешествовать и по замерзшей и укрытой снегом реке — на снегоходе.

Природа здесь была просто-таки изумительная. Первозданная тайга, такая же первозданная река, да и весь окрестный мир казался первозданным и почти нетронутым цивилизацией. Впрочем, радости это приносило мало — ни самим заключенным, ни тем, кто их охранял. Первым — потому, что они, как-никак, были узниками, а узнику — какая разница, где отбывать наказание? Для него хоть тайга, хоть пустыня, хоть даже Сочи — все едино. Тюрьма, как известно, она везде тюрьма. Вторым — потому что они по роду своей работы также вынуждены были находиться здесь почти постоянно. А ведь даже самые изумительные места, когда ты видишь их каждодневно, днем и ночью, летом и зимой, в конце концов приедаются просто-таки до душевной тошноты. Человек устроен так, что ему хочется разнообразия.

Но куда было деваться — хоть узникам, хоть тем, кто их охранял? Человеку хочется разнообразия, а жизнь большей частью подсовывает ему совсем обратное — однообразие. А почему оно так — поди пойми. У жизни свои собственные законы, в которых разобраться непросто при всем старании и желании.

Вот в такое-то место и угодил Космонавт на все двадцать лет. Это был долгий срок, можно сказать, почти пожизненный. Потому что попробуй-ка его отмотай! Зона — это тебе не курорт, здесь не пошикуешь. В зоне никто не строит планы не то что на двадцать лет вперед, но даже на двадцать дней. Здесь может случиться все что угодно: внезапная болезнь, внезапная смерть… В зоне, несмотря на кажущееся однообразие, все происходит неожиданно, внезапно, и почти всякий раз такая внезапность таит в себе самые неприятные сюрпризы вплоть до погибели. Только что ты был жив, и вот — тебя уже нет на этом свете. А отчего ты умер — от чьего-то ножа, от пули охранника, от душевной тоски по утерянной свободе или по какой-то другой причине — это уже несущественные частности. Мертвому все равно, от чего он умер.

Да и потом. Даже если ты дотянешь до конца срока живым — много ли с того толку? Сейчас Космонавту тридцать пять лет. А если добавить сюда еще двадцать, то будет пятьдесят пять. Пятьдесят пять лет! Это же старость, конец жизни, вот что это такое! Кому ты будешь нужен в пятьдесят пять лет, как ты будешь выживать, оказавшись в таком-то возрасте на свободе? Как и в какую сторону изменится за это время жизнь? Как ты будешь к ней приспосабливаться, оказавшись на свободе? Кому ты там будешь нужен? Вот ведь — никакая женщина на тебя и не взглянет, потому что за эти двадцать лет ты утратишь весь свой шарм, все свое мужское обаяние, всю свою наглость, которые так тебе помогали, когда ты, тридцатипятилетний, находился на свободе. Кому ты будешь нужен на свободе в пятьдесят пять лет? Да и сама свобода в этом возрасте тебе будет не нужна. Потому что не будет никакого смысла в такой свободе.

Но ведь и это еще не все. Еще ты можешь и вовсе не выйти на свободу — даже в пятьдесят пять лет. Запросто может случиться такое, что ты к своим двадцати годам прибавишь новый срок лет этак в десять, а то, может, и больше. Что-то с кем-то ты не поделил, с кем-то вступил в кровавые разногласия, от кого-то отмахнулся, кого-то пришлось тебе вразумить —