Люблю, мама - Илиана Ксандер

из Олд-Боу тоже. Кто-то раскопал старые снимки с церемонии посвящения в студенты. Оказалось, что у Джона были негативы с тех времен, которые он так и не проявил. Конечно, там было множество фото Лиззи.

Анализ ДНК подтвердил, что женщина из бунгало на озере – действительно моя биологическая мать. Медсестры, которые ухаживали за ней эти двадцать лет, сообщили, какие лекарства она получала, – в основном седативные. Спустя некоторое время они прекратили ей их давать. Никто из них не встречался с Тоней Шаффер, изображавшей Элизабет Данн, лично.

Документы компании «Загородная недвижимость», купившей бунгало и оплачивавшей содержание там моей мамы, привели к моим родителям. Им следовало бы избавиться от дневников и оригинальных рукописей – на них сохранились отпечатки пальцев женщины из бунгало.

Но вот что самое главное. Ели бы бабушка не сфотографировала тогда Тоню с отцом, было бы куда сложней опознать Тоню в молодости. Собственно, расследование могло вообще не начаться.

Найти мужчину, который шантажировал мою семью и которому родители годами платили, так и не удалось. Отец обвинял свою жену в измене и подкупе любовника. Он сел в тюрьму на пожизненный срок.

И бабушка тоже – за пособничество в похищении и мошенничество. Она могла бы выйти сухой из воды, не подтверди медсестры, ухаживавшие за мамой, что Эвелин Каспер не раз заезжала в бунгало за последние двадцать лет.

По сути, как только Тоня с отцом переехали на Восточное побережье, бабушка ринулась в Олд-Боу «улаживать дела». Она участвовала во всем с самого начала. И получала за это щедрую долю гонораров Е.В. Ранш. Четверть, если быть точной. Теперь она сидит в тюрьме, а ее имущество конфисковано.

Видишь, мам? Я же говорила, что бабушка – чудовище.

Мне ее не жаль. Я видела, в каких условиях моя мать жила все эти годы. В бунгало нашли ее рукописи – сотни страниц. Благослови боже криминалистов, которые доказали, что почерк на них тот же, что в оригинальных рукописях уже опубликованных книг.

За кражей личности стояли безжалостные монстры.

К делу привлекли и адвокатов по авторскому праву. Мой трастовый фонд единственный остался нетронутым. Все остальное у отца и бабушки с дедом конфисковали – недвижимость, сбережения, будущие роялти.

Адвокаты здорово нажились на этом процессе. Маму защищали лучшие из лучших. Она победила. И хотя ей были возвращены деньги и авторские права, она не может официально пользоваться ими из-за психического состояния. Меня назначили попечителем траста Е.В. Ранш. И маминым опекуном.

Но, что важнее всего, маме вернули ее имя – Элизабет Данн – и права на книги. Она этого не понимает, и ее это не беспокоит. Но я вижу в ее глазах, когда она смотрит на меня и на Джона, как она счастлива быть с нами рядом, и это единственное, что имеет значение.

Та сучка Лайма Рот? Ее допросили и обвинили в пособничестве. Но, конечно, издательство и пиарщики нашли ей отличных адвокатов.

«Я понятия не имела о подмене, – заявила она на пресс-конференции. – Мы с Элизабет Данн ни разу не встречались лично до подписания контракта. Я – главная жертва в этом деле».

Лайма, может, и не села в тюрьму, но журналисты разнесли ее в пух и прах. Когда в дело вступает ФБР, договоры о неразглашении перестают действовать. Она так и не смогла объяснить, почему для Элизабет Данн-Каспер приходилось нанимать райтеров, которые дописывали недостающие фрагменты ее книг.

Джон уже нашел для мамы новых литературных агентов. Предыдущее издательство лишилось прав на опубликованные произведения Е.В. Ранш. Какой же они устроили скандал! Мы подписали контракт с другим издателем. Предыдущие экземпляры уже распроданы за невероятные деньги, а новые выходят грандиозными тиражами.

Недавно я говорила с детективом Хименесом. Он теперь местная знаменитость. И до сих пор поддразнивает меня насчет доклада о краже личности.

Так что сегодня мы собрались отпраздновать победу. Мою – в том, что я нашла маму. И ее – в том, что восторжествовало правосудие.

Она мягко улыбается, ловя мой взгляд. По словам врачей, во время родов у нее, скорее всего, случился инсульт, приведший к нарушению функций мозга и потере памяти. А потом она долгое время провела под действием седативных препаратов, пока медсестры, которые за ней ухаживали, не пришли к выводу, что тут что-то нечисто, и не прекратили скармливать ей таблетки. Не говорит она, скорее всего, по собственной воле. Может, когда-нибудь еще побеседует со мной… Сейчас же ей нравится слушать, как я читаю вслух мои рассказы.

Она уже год находится в специальной лечебнице. Мы пока подыскиваем ей дом; когда она туда переедет, мы обеспечим ей должный медицинский уход.

– Что тебе сказал новый агент? – спрашивает Джон, когда мы рассаживаемся за столом.

– Спросил, не собираюсь ли я написать книгу о маме.

– Напиши! – восклицает ЭйДжей, набивая рот жареным бататом. – Ты талантливая. Лучше тебя этого никто не сделает. Можешь назвать книгу «Острые з; убы».

Я бросаю на него предупреждающий взгляд, а потом снова смотрю на маму. Не стоило при ней произносить эти слова.

– Посмотрим, – бормочу уклончиво.

– А я там буду? – интересуется ЭйДжей.

– Какой тщеславный! – Я закатываю глаза.

Джон с Дайан хохочут.

Мама теперь знаменитость. Ее фотография – без помады, с проседью в темных волосах – вовсю вирусится в Сети. Она – новая легенда. Мученица.

День благодарения проходит весело. Джон ухаживает за мамой, подливает ей воды и подает пирог. Мне кажется, когда-то он очень любил ее. Наверное, до сих пор любит, но по-другому.

В дверь звонят. Высоко подняв брови, Джон встает из-за стола.

– Только бы не папарацци, – бормочет он.

Минуту спустя возвращается. Вид у него недоумевающий, в руках – конверт.

– У двери никого, – говорит Джон и протягивает конверт мне.

Маккензи Данн. От фаната № 1. ХОХО

65

Сглатываю, оглядывая людей за столом, которые выжидающе на меня смотрят.

– Что там? – нетерпеливо спрашивает ЭйДжей, не сводя глаз с конверта.

Дрожащими руками я распечатываю письмо. Там всего одна страница – такая же, как те, что я получала год назад. Из того же дневника. Тот же почерк. И начинается она с оборванного предложения.

В ступоре смотрю на эти слова, пытаясь вспомнить, чем начиналась фраза в письме, которое я не перечитывала уже много месяцев.

– Кензи, ну же! Что там? – торопит меня ЭйДжей.

В памяти медленно встает последнее послание от мамы: она в доме Джона, беременная, и хочет бросить моего отца. Текст обрывался вот где: