Люблю, мама - Илиана Ксандер

Снова смотрю на страницу, которую держу дрожащими руками.

Возможно, Бен не имеет к тебе никакого отношения.

– Можно?

Я поднимаю глаза на Джона и рефлекторно протягиваю ему страницу, не в силах отвести от него взгляд.

Джон всегда был рядом с мамой в Олд-Боу. К нему она обратилась за помощью. И он пообещал ей помочь.

– Прощу прощения, – говорю я, вставая так резко, что мой стул падает.

– Маккензи… – Голос Джона долетает до меня уже у входа в ванную.

Запираю за собой дверь, поворачиваю кран и крепко зажмуриваюсь. Мне трудно дышать, но еще трудней осознать правду, внезапно бьющую прямо в лицо.

– Не может быть, – шепчу я, глядя в зеркало и пытаясь отыскать в отражении черты моего отца.

Слезы текут у меня по щекам. Пробую сделать глубокий вдох, но грудь словно сдавило железными клещами, а кровь так и стучит в ушах.

Мне надо успокоиться, но руки продолжают трястись, и ледяная вода из крана, под которую я их подставляю, нисколько не помогает.

Все еще дрожа, я открываю шкафчик над раковиной. Мне нужно обезболивающее или снотворное – что угодно, лишь бы усмирить нервы. На средней полке несколько флаконов, включая лекарства по рецепту, но я как зомби смотрю лишь на один – со знакомым названием на этикетке.

Я не поняла бы, что это, если б мне не прописали такое же лекарство от моего наследственного заболевания, обычно передающегося от одного из родителей.

Мой рот распахивается в безмолвном «ох!». Воспоминания мечутся в голове, как рой насекомых, – мамино письмо, где она рассказывает, как явилась к Джону с бутылкой виски. И ее слова из последнего письма:

Я помню, как Джон смотрел на меня после лекции, когда спросил о моем здоровье и я ему рассказала про заболевание. В его глазах была не жалость, а шок от осознания, что он страдает той же болезнью. И ведь он уже знал, что я – дочь Элизабет.

Слезы продолжают течь, пока я, зажмурившись, заново проживаю те чувства, что испытывала на суде – в первую очередь ненависть к отцу за то, что он сделал с мамой. Ненависть была настолько острой, что во время посещения в тюрьме я сказала ему: «Мне жаль, что ты мой отец».

Я улыбаюсь сквозь слезы и всхлипываю, силясь понять, что ощущаю сейчас.

– Маккензи? Кензи? – мягким голосом зовет Джон из-за двери, а потом осторожно стучит.

Снова всхлипываю от этого голоса – самого заботливого из всех, что мне приходилось слышать.

– Пожалуйста, открой, – ласково просит он. – Все хорошо. Давай поговорим.

Я отпираю дверь и медленно приоткрываю ее, впуская в свою жизнь новую часть, о существовании которой раньше не подозревала.

Джон стоит с письмом в руках и глядит мне в глаза. В его взгляде боль от моих слез.

Я показываю на флакон с лекарством и, собравшись с силами, говорю:

– Вы знали.

Джон смотрит на листок, потом на флакон, потом на меня.

– Да, – отвечает он еле слышно.

– Когда вы поняли?

– После той лекции. – Он слабо улыбается. – Когда ты рассказала про свою болезнь.

– Так… – Мне не удается сдержать всхлип. – Так вы знали все это время? Но почему же не сказали?

Он с трудом сглатывает.

– Хотел получше с тобой познакомиться. На тебя столько всего навалилось… Тебе требовалось время, Маккензи.

За ним возникает тень, рука нежно трогает его за плечо. Мама.

Она смотрит на него, потом на меня и на флакон. В ее глазах вопрос. Возможно, она пытается понять, что происходит. Хотелось бы мне, чтобы она могла рассказать нам всю историю…

И вдруг мама улыбается и прислоняется щекой к его плечу.

Джон кивает.

– Все будет хорошо, – говорит он, слабо улыбаясь, но взгляд его прежний, тот, что способен угомонить шторм или целую аудиторию студентов. А еще – стереть многие годы лжи. – Давай поговорим, Кензи. Пожалуйста. Время пришло.

Я с улыбкой киваю. Он, она, я – наконец-то все кусочки пазла совпали.

– Да. Давай поговорим.

66

Дайан

Говорят, с приходом старости жалеешь, если в твоей жизни мало что происходило и тебе не о чем рассказать. У меня, наоборот, историй слишком много. И большинство из их мрачные.

Я много лет не праздновала День благодарения, но этот – особенный, потому что вся семья наконец-то в сборе. Бедняжка Лиззи: она прошла через настоящий ад.

И вдруг еще одно письмо – в такой-то день! Новости оглушительные: Джон может быть отцом Маккензи. Они в другой комнате, разговаривают. Джон, Маккензи, Лиззи.

Маккензи унаследовала не только доброту матери, но и ее решимость. Я недостаточно хорошо знаю Джона, но с такими родителями эта девочка покорит весь мир – никаких сомнений.

Мы с ее парнем, Эмерсоном, не члены семьи, но и у нас есть уши. Эмерсон вгрызается в индейку и лишь пожимает плечами, когда я шикаю на него, а потом подталкивает в мою сторону тарелку с запеченным бататом.

– Они там надолго, – говорит он. – Можно пока поесть.

– Ты ешь, мальчик, – отвечаю ему с улыбкой. Он, похоже, хороший человек.

Что еще нам делать? Видит бог, эта семья достаточно настрадалась. Лично я очень надеюсь, что они не продолжат копаться в прошлом и не найдут там новых тайн.

Своих детей у меня нет. Но за годы работы в приюте я повидала их множество – каждый со своей историей, своими проблемами и надеждами.

Я продолжала следить за Лиззи и Тоней после выпуска из Келлера. Тоня забеременела, еще когда жила в приюте. Какое-то агентство заплатило ей кругленькую сумму, чтобы она отдала ребенка на усыновление. Девицы вроде нее ловко находят способы нажиться даже на такой ситуации. Да и что из нее вышла бы за мать! Она ни о ком никогда не умела заботиться.

Лиззи поступила в колледж. Позванивала время от времени, на мой день рождения и Рождество, а потом пропала. Я не обижалась – многим детям не хотелось вспоминать о том, где они росли.

А потом, месяца три назад, я заглянула в магазинчик на заправке, где обычно заливаю бензин. За прилавком была Мари, а в руках у нее – книга. «Ложь, еще ложь и возмездие» – было написано на обложке.

– Интересная? – спросила я.

– Обалденная, поверишь? Не оторваться, – сказала она, качая головой. – Короче, девчонка растет в приюте, ну и трое парней ее насилуют. Вокруг всем плевать. Ну кроме одной там, завхоза, она малость помогает. В общем,