Убийство в Кьянти - Камилла Тринкьери

поспособствовала. Гнев – отличный мотиватор. Я поняла, что это Робби, прочтя про золотистые кроссовки. Когда я сказала ему, что между нами все кончено, он пришел в ярость, осыпал меня оскорблениями. Его последними словами были: «Я тебе покажу, стерва. Когда вернусь, на мне будут золотые ботинки – настолько богатым я стану».

– Но он приехал сюда не для того, чтобы показать вам, насколько разбогател?

– Нет. После нашего разрыва я больше никогда о нем не слышала. Когда в газете подтвердили его личность, я удивилась, что он не связался со мной, чтобы показать, как я ошибалась на его счет.

– Он купил браслет в вашем магазине и даже не спросил о вас? В это трудно поверить.

– Он спросил мою дочь, принадлежит ли магазин мне.

– Вы узнали его на записи, поэтому одна из камер якобы не работала, а пленка с другой была стерта?

– Да, боюсь, это так.

Он мог бы арестовать ее за уничтожение улик. Но ради чего?

– Должно быть, ему доставляло извращенное удовольствие покупать столь дорогой браслет в моем магазине, да еще и за наличные.

– Как вам известно, на подвеске выгравирована дата – первое января 1997 года. Она вам о чем-нибудь говорит?

– Нет. Мы расстались за неделю до Рождества, а праздники я провела за городом. Отец счел благоразумным отправить меня на горнолыжный курорт в Швейцарию, на случай если я передумаю насчет Робби.

– Где вы были между пятью и семью часами утра в понедельник?

– Зачем мне убивать Робби? Если уж на то пошло, это он мог желать мне смерти.

– Я обязан задать этот вопрос.

– Я была в своей постели до половины восьмого, когда Пина принесла мне кофе. Она приходит в шесть и не сможет подтвердить, что я была в постели до этого.

– Ваша дочь была здесь?

– Нет. Она вернулась позже в тот же день из Сиены, где гостила у друзей. – Ирен посмотрела на Перилло с вызовом. – Я не убивала Робби, но, боюсь, у меня нет алиби. Даже если бы Розальба была дома, она бы крепко спала.

– Вы его больше не любите?

– Нельзя любить мертвого человека. Можно любить только память о нем. Он был женат?

– Нет.

– Понимаю. – В своем воображении она придумала ему целую жизнь: жена, трое сыновей, деревянный дом с уютным задним двориком, как в американских фильмах. Он владелец пиццерии, ведь это была его любимая еда. Иногда ей представлялось, что у него своя автомастерская, ведь он был мастером на все руки.

Ирен встала. Пришло время отпустить прошлое.

– Думаю, я ответила на все ваши вопросы. Мне действительно нужно собираться.

Даниэль и Перилло неловко поднялись – диван был слишком глубоким. Оба одернули брюки. Перилло последовал за Ирен к входной двери. У него был к ней еще один, последний вопрос, который он намеренно придержал.

Даниэль вернулся на кухню, чтобы поблагодарить Пину за кофе и лимонный кекс. Она раскатывала пласт теста на мраморной столешнице.

– Синьора меня не слушала. Отец со временем смягчился бы и простил ее. – Она подняла голову и посмотрела на Даниэля. – Вы слишком худой. Вон там, в свертке, еще остался кекс. Возьмите и поешьте, только не говорите потом, что я вас подкупила.

Даниэль схватил сверток и поцеловал ее в щеку.

В прихожей, когда Ирен уже собиралась открыть дверь, Перилло нарушил молчание:

– Еще один вопрос, синьора. Простите за прямоту, но я обязан спросить. После того как вы отказали Джерарди, он принуждал вас или кого-либо из ваших знакомых к интимной близости?

Ирен схватилась за горло.

– Боже, нет! Кто-то обвинил его в этом?

– Похоже, что да.

– Когда?

Перилло изучал ее побледневшее лицо, широко раскрытые глаза, потрясение, читавшееся в них. Это была не она.

– Это произошло между вашим разрывом и его отъездом.

– Я не верю.

– Если вам по какой-либо причине понадобится уехать из города, прошу сначала сообщить мне.

Даниэль проскользнул за спиной Перилло, прижимая к груди сверток с кексом, чтобы Ирен его не заметила. Он не был уверен, что она одобрила бы щедрость Пины.

Перилло протянул руку. Ирена осторожно пожала ее, все еще потрясенная услышанным.

– Благодарю за уделенное время, синьора Кастальди. До свидания.

Она стояла в дверях, пока они спускались по лестнице.

– Я не верю в это, – повторила она уже шепотом, слишком тихим, чтобы они услышали.

Глава XV

Лючия, привратница ада по Гоголю, подняла глаза от вязания, когда Нико подошел к стойке регистрации. Выражение ее лица было мрачным.

– Он ждет вас в саду, одному богу известно зачем. Не знаю, что вы с ним сделали, но бедолага почти не ел с тех пор, как вы его привезли. Впервые в жизни у него подгорел грибной омлет, за который он все еще просит у меня прощения. – Она ткнула в Нико крючком для вязания. – Еще раз расстроите Гоголя, будете иметь дело со мной.

– Вы правы, – согласился Нико и вытащил рычащего Хвостика через заднюю дверь.

Гоголь сгребал листья на извилистой гравийной дорожке сада. Его пальто аккуратно лежало сложенным на скамье, где они уже сидели раньше. Утро было солнечным, но все еще сохраняло ночную прохладу. Нелли говорила, что Гоголь никогда не снимал пальто. Видимо, что-то изменилось.

– Доброе утро, – поздоровался Нико, отстегивая поводок Хвостика. Пес подбежал к старику и стал ждать, когда тот погладит его по голове. Гоголь подчинился.

– Мы теперь друзья, да? – Пес лизнул его руку. Гоголь рассмеялся.

Нико понял, что никогда раньше не слышал, как Гоголь смеется. Это был прекрасный звук. Он подошел к тому месту, где старик собрал небольшую кучу опавших листьев. Для настоящего осеннего листопада было еще рано.

– Я принес завтрак – как обычно, кростини с салями и шпиком. – Нико помахал пакетом. Гоголь не поднял головы, его смех затих. Он продолжал водить граблями по гравию, поднимая пыль.

– Твоя привратница сказала, что ты меня ждешь.

Грабли продолжали скрежетать по гравию. Хвостик залаял, но Гоголь не остановился.

– Хочешь, чтобы я ушел?

– Сплетение тропинок скрывает мою слепоту. Я проснулся с Унгаретти сегодня утром. Надеюсь, Данте меня простит.

– Поэтому ты расчищаешь тропинку? Чтобы снова видеть?

– Только не женщину. Как сказал поэт о себе: «Я – человек скорби. Мне достаточно иллюзии, чтобы обрести мужество».

– Какая иллюзия поможет тебе рассказать мне то, что ты знаешь?

Гоголь бросил грабли, подошел к скамье и снова надел пальто. Нико и Хвостик последовали за ним. Усевшись, старик протянул руку за пакетом с кростини.

– Сегодня утром я проснулся голодным.

– Хорошо. Забирай все. Лючия сказала, что