Шестеренки и заклинания - Адриен Тома

ткани, напоминающей змеиную кожу, лениво скользила по плиткам дворцовых полов вслед за Верховным эзотериком Веззиром. Одеяние было немного великовато: оно обвисало с плеч и широко расползалось по полу у ног, но маг совершенно не желал его переделывать. Изумрудно-зеленая мантия, украшенная драгоценными камнями и замысловатой вышивкой золотыми нитями, была символом. Символом его положения, но также и утоленного честолюбия, жажды победы, жажды возвышения, которая преследовала его с самого детства. Она доказывала, что ему удалось, вопреки всем ожиданиям, достичь ранга Верховного эзотерика. Он облачился в наряд предшественника, который его отверг, но которого, тем не менее, он сменил.

В глубокой задумчивости сей высокопоставленный сановник Империи отстраненно шествовал вдоль коридоров Императорского дворца, бессистемно сворачивая на разветвлениях. Оказавшись перед дверью апартаментов императрицы Сарензии, он чуть не удивился сам. Действительно ли он намеревался потревожить государыню, или же шаги сами привели его сюда чисто рефлекторно?

Веззир так долго лавировал среди интриг имперской политики, что порой принимал наилучшее решение не задумываясь, руководствуясь лишь опытом десятилетий. В конце концов, Сарензия порой была невосприимчива к неожиданностям и с трудом реагировала на них должным образом: возможно, было бы разумнее дать ей запас времени до публичного оглашения...

Доверясь своим инстинктам, могущественнейший волшебник Империи поднял тонкую руку и дважды резко стукнул по резной деревянной панели. Дверь открылась, и на пороге показалось старая иссохшая черносливина, некогда служившая лицом императорскому камергеру. Служитель приветствовал его презрительной усмешкой.

— О ком объявить? — спросил он с ледяной вежливостью.

Маг сжал кулаки. Дворецкий был почти так же стар, что и дворцовая мебель. Его волосы уже поседели, когда Веззир пятнадцатилетним учеником поступил на службу к Верховному эзотерику Меццоклу, и он уже был хранителем императорских апартаментов, когда Веззир занял место своего учителя.

Этих двоих разделяла прочная неприязнь. Камергер считал Верховного эзотерика узурпатором, который занялся подковерными интригами, чтобы получить то, что следовало отдать кому-то более достойному. Верховный эзотерик считал камергера пережитком другой эпохи, уступкой, на которую пришлось пойти Сарензии, чтобы не конфликтовать с жестким дворцовым этикетом.

— Вы прекрасно это знаете, консьерж, — сухо ответил Веззир.

— Простите, что поправляю вас, мессир, — нахмурился старик, — но мой точный титул — «старший камергер на исключительной службе Его Императорского Величества».

— Я так и сказал, — отрубил волшебник. — Только более сжато. А теперь перестаньте тратить мое время и объявите обо мне. Мне нужно обсудить государственные дела с Ее Высочеством, и у меня нет времени на ваши кривляния.

Прежде чем камергер успел собраться со своим невеликим мужеством и дать отпор, появился фамильяр Веззира — голубоватый филин-сипуха — и забил крыльями у самого его сморщенного лица. Дворецкий испустил вопль ужаса и отступил.

— Его... Его Превосходительство Верховный Эзотерик Веззир де Акколино! — срывающимся голосом объявил камергер.

Волшебник устремился в апартаменты, не взглянув на швейцара.

— И его фамильяр, филин Иросиас, — подло добавила старая черносливина.

Из дверного проема донесся строгий голос императрицы Сарензии:

— О нет! Оставьте свою птицу снаружи, Веззир! Мы не хотим, чтобы это мерзкое существо снова загадило пометом наши ковры!

Все при дворе знали, что Верховный Эзотерик не любит, когда его отделяют от Иросиаса более чем несколько метров, даже если их магическая связь выдерживает это расстояние. Камергер об этом отвращении знал и последние несколько десятилетий коварно убеждал императрицу, что во всей попорченной или испачканной дворцовой обстановке виновны острые когти и помет Иросиаса. Несмотря на уверения Веззира, что его питомец знает, как себя вести, у Сарензии появилось инстинктивное недоверие к большой синей сове.

Маг бросил взгляд на камергера, который невозмутимо встал рядом.

Сдержав разочарованный вздох, Веззир отослал Иросиаса, который приземлился на буфет у входа в апартаменты.

Верховный эзотерик чуть неуверенной походкой — на полу раскинулось так много ковров, что он казался бугристым, — прошел через прихожую и попал в огромную круглую гостиную с белыми стенами и черной деревянной мебелью. Какую свободную плоскость ни возьми — на ней стояли дорогие островные вазы голубой эмали с огромными букетами свежих многокрасочных цветов, источавших пьянящий аромат.

Императрица растянулась на черной бархатной кушетке. Она, как обычно, была в одиночестве: ей была противна сама идея фрейлин, и она не выносила, если вокруг нее суетились горничные или камердинеры, когда она находилась в комнате. Камергеру единственному из слуг разрешалось входить в ее апартаменты, когда она там находилась, и даже ему приходилось соблюдать невероятную осторожность, чтобы не потревожить ее.

Когда Веззир вошел в комнату, Сарензия никак не отреагировала. Она глядела в пространство и сосала пастилку из медузы.

— Ваше Высочество, — пробормотал волшебник, кланяясь.

Сарензия продолжала сосать сладость, уставившись в пустоту, невозмутимо предаваясь собственным мыслям. Веззир не обиделся: он усвоил, что ничто не может нарушить задумчивости императрицы, если она сама этого не пожелает. И ожидать было невозможно от Сарензии, чтобы она сосредоточилась на каком-то предмете или посетителе, пока она не насладилась своим излюбленным отстранением от реальности.

Как и всякий раз при встрече с ней, волшебника поразили исходящие от нее ощущения грациозности и бесхитростности. В свои почти шестьдесят лет правительница Микеи все еще отличалась тем орлиным профилем, что отчеканили на монетах с ее изображением еще сорок лет назад. У нее был прямой нос, высокие скулы и надменная осанка. На матовой коже ее лба и в уголках глаз залегли задумчивые морщинки, в ее иссиня-черные волосы закралось несколько серебряных нитей, но все это не могло умалить благородства ее черт. Только большие, мерцающие голубые глаза выдавали ее мягкую наивность. Политические враги Сарензии полагали их пустыми, но Веззир знал, что они просто прикованы к иной реальности.

Императрица была видной женщиной не только в политическом плане, но и физически: она возвышалась над Веззиром почти на целую голову. Стройная и атлетически сложенная, сдержанная и величавая, она совсем не походила на ту крикливую и пропитую груду плоти, какой был ее отцом, Иссиусом IV. Каждое утро она вставала на рассвете и час скакала на своей