Няня из черного дома - Вон Чангён

После судебного заседания один журналист поинтересовался, что я могу сказать по этому поводу, и я ответила ему:

– Для меня это была всего лишь игра с огнем, как в чвибуллори.

Люди вокруг освистали меня, отовсюду полились оскорбления.

А я лишь прибавила:

– Какое облегчение.

Как ни крути, это было облегчение. Самое что ни на есть облегчение. Я рада, что убила его. Ведь можно считать, что я спасла нескольких людей.

Вот так моя первая в жизни работа няней наконец завершилась.

Концовка 3. Пожизненная месть

Я вновь открыла глаза и какое-то время глядела на небо, распластавшись на полу. Солнце уже клонилось к горизонту, сверху на мне лежало одеяло. Казалось, я прикрыла глаза всего на мгновение, но в конце концов умудрилась то ли уснуть, то ли потерять сознание. Временами мне чудился Хёгу.

Совершенно непонятно, откуда взялось это черное одеяло. Бледные облака, вобравшие в себя тепло поздней весны, окрасили небо широкими розовыми мазками. В голове все еще царил туман, и слабость не отступала: возможно, тому способствовал и диссонанс, который возникал от сочетания пастельного, похожего на неброский цветочный букет неба и черного как смоль одеяла. Я пошарила пальцами по полу и заметила, что ладонь была перевязана. Так я и лежала на крыше, прижатая одеялом, не ведая, сколько времени прошло.

Несмотря на весеннее тепло, все тело пробивала дрожь оттого, что я лежала голая на холодном полу. На попытку подняться каждая косточка отзывалась болью. Я завернулась в одеяло и села, с трудом оторвав от пола верхнюю часть тела.

Повернув голову, я нос к носу столкнулась с Со Хёгу. От испуга я отшатнулась и почти сразу же ощутила резкий прилив стыда. Усилием воли я выровняла дыхание и вернула себе самообладание, после чего наконец смогла бросить обвинение в сторону мальчишки:

– Ты был очень близко ко мне.

Под этим я всего лишь подразумевала, что не ожидала увидеть его на столь близком расстоянии, но не уверена, что он понял мои слова правильно.

– В каком смысле? – переспросил мальчишка, обхватив колени руками.

– Мы ведь с тобой не в таких близких отношениях. Между нами дистанция.

Хёгу немного помолчал, а затем резко вскочил с пола. От долгого сидения он начал тянуть руки и ноги в разные стороны. Разминая колени пальцами, мальчишка сказал:

– Хотел тебя перенести, но ты тяжелая.

Он правда сказал, что я тяжелая и что хотел меня перенести? Зачем? И что, выходит, он накрыл меня одеялом, потому что не смог сдвинуть меня с места? Происходящее никак не укладывалось в голове. И все же уточнять я не стала.

Выдержав небольшую паузу, Хёгу продолжил:

– Я сказал полиции не приезжать.

Я все еще не до конца пришла в себя. Чувствовала, как меня шатает вперед-назад. То ли мой разум все еще отдыхал, хоть я сама не очнулась ото сна, то ли мозг перегрузило от навалившейся череды странных событий, то ли меня настолько все достало, что я впала в анабиоз, – так или иначе, мысли мои продолжали разбегаться в разные стороны. Будто меня наполовину погрузили в ванну с постепенно остывающей водой. Мое внимание снова привлекло розовое небо.

Хёгу руками сметал разбросанные по полу остатки карандашей и горстки земли. Я понимала, что он ждет моего отклика, но все равно никак не реагировала.

– Что теперь будешь делать? – спросил мальчишка, отряхивая руки.

Я вздохнула и ответила:

– Надо подумать. Но первым делом – отдых.

Со Хёгу поморгал немного, затем кивнул, вытянув губы в трубочку, и в этот момент он казался мне обычным взрослым, спрятавшимся за личиной ребенка.

* * *

К счастью, я снова уснула. Лежа в той самой комнате, что мне была отведена, в не принадлежавшей мне кровати. Тело по-прежнему ныло и болело, поэтому я просыпалась каждый раз, когда переворачивалась на другой бок. Один раз я полностью очнулась от резкого прилива тревожности, но, успокоившись, снова провалилась в сон.

День и ночь, отведенные на физическое восстановление, превратились уже в несколько дней кряду. Постельное белье понемногу стало привычным, а запасы еды и питья в холодильнике не убывали, хоть я и наслаждалась ими от души. В таком состоянии вполне по силам было продержаться несколько месяцев, даже из дома выходить не надо. То, что я умудрилась примириться с происходящим, конечно, очень неожиданно, но уже одно только отсутствие необходимости беспокоиться о пропитании даровало мне чувство безопасности. И все же еда была безвкусной; я то и дело задумывалась о приправах и соусах, но в конце концов решила сделать вид, что нахожусь на больничном питании.

Хёгу обычно не вылезал из своей комнаты. Не знаю, чем он занимался, но ради собственного восстановления я решила не трогать и не раздражать его понапрасну. Это начавшееся вопреки чьему-либо согласию сожительство тревожило меня, но мальчишка чувствовал себя вполне спокойно рядом со мной, поскольку находился в собственном доме. Когда мы ощущали чужое присутствие или сталкивались друг с другом, он лишь бросал на меня мимолетный взгляд и проходил мимо так, будто ничего не произошло.

* * *

– Почему ты оставил меня в живых?

Этот вопрос я задала, когда мы пересеклись на кухне, где Хёгу ужинал. Мальчишка отложил ложку и взглянул на меня, наклонив голову.

– Я поразмыслил и понял, что в убийстве нет смысла.

– Какого смысла? – спросила я.

Он покачал головой и продолжил:

– Больше никому ничего не надо доказывать.

– Доказывать что?

Мальчишка устало выдохнул и заговорил так, будто объясняет наипростейший факт:

– Мамы и папы ведь больше нет. А раз уж их нет, зачем мне продолжать? Причин больше нет. Мне все для тебя разжевывать надо, что ли?

Затем он добавил: «Ну что, теперь поняла?», на что я, естественно, дала отрицательный ответ.

Тогда Хёгу снова взял ложку в руки.

– Ладно, неважно. Теперь я – твоя ответственность.

* * *

Когда раны более-менее затянулись, я осмотрела их: под кожей на предплечьях и бедрах все еще оставалось несколько кусочков грифелей. Ладонь, которой я тогда схватилась за лезвие, до сих пор раскрывалась лишь наполовину. Я осматривала тело в ванной, при этом оставив дверь открытой, и очень кстати мимо прошел Хёгу.

– Ты только посмотри, – окликнула я мальчишку. – Это все ты натворил.

Он уставился на меня, после чего кивнул и ушел по своим делам. Не знаю, правда, что