Мистический капкан на Коша Мару - Евгения Райнеш

— Эри, — Клим неловко протиснулся в полуоткрытую больничную дверь, придерживая двумя руками одновременно распахивающихся медицинский халат, охапку роз и пакет с апельсинами.

Ему показалось, что принести в больницу немного маленьких солнц будет очень уместно.

— Ну, ты и неуклюжий дурень, — Эрика выглядела бледной и слабой, почти нереальной, и говорила тихо-тихо.

Выбритая голова замотана белым. От этого она казалась совсем крошечной птичкой, сливалась с белизной подушки, оставались только глаза — огромные, невероятные. Даже в таком состоянии это была очень красивая птичка.

Клим проглотил комок, вставший в горле: в шёпоте её трепыхалась улыбка.

Бабочки немедленно закружились в животе у Азарова, и он… заплакал. Вот стоял как самый что ни на есть неуклюжий дурень и даже не мог вытереть заблестевшие глаза, так как руки у него были плотно заняты. Халатом, цветами и апельсинами.

— Зачем? — опять шепнула Эрика и показала глазами на тумбочку.

И она, и незанятая соседняя кровать были уставлены пакетами, упаковками и корзинками с фруктами. Наверное, свободных одноместных палат не оказалось, но выкупили всю двухместную.

— Родители проходили? — догадался Клим.

Ну, и дурак. Конечно, не только приходили, но дежурили тут все двое суток, пока он сидел подозреваемым психом в каталажке.

— И даже клиенты. Но их не пустили. И Наташку со Славкой — тоже.

— И слава богу! — заулыбался Клим.

Только клиентов тут не хватало. Особенно всадника ада и этого, последнего, с сетью домашних отелей. Азаров наконец-то и с удовольствием положил свой неловкий больничный гостинец к остальным пакетам на соседней кровати.

— Тебе больно? — спросил он. — Трудно говорить? Не напрягайся.

Климу одновременно хотелось бесконечно беседовать с Эрикой, всё равно о чём, только бы слышать её голос, и в то же время — сохранить покой. Она покачала головой:

— Просто сильная слабость. Мне ставят много каких-то лекарств. Очевидно, среди них есть обезболивающее.

Голос был тихий, но живой. Клим выдохнул с облечением. Та самая Эри, которая всегда жила, словно за себя и ещё за кого-то. Та самая, которую он всю жизнь безумно любил.

— В полиции сказали, что на тебя кто-то напал сзади.

Она всё ещё слабо улыбнулась.

— Коварно. Я не успела испугаться, когда ты вдруг упал головой на стол, только ринулась к тебе, как — трах, бум, бряк — в голове темно. Очнулась только в больнице. Мама тут была, и папа тут же приехал. Они сказали, что ты жив-здоров, только задержан. Ну и я настояла, чтобы в полицию мои показания передали.

— Ты же еле очнулась…

Сердце сжалось. Она сразу подумала о нём, хотя сама только выкарабкалась из-за грани.

— Да я-то что, — сказала Эрика, но теперь улыбнуться не смогла. — Во мне… как у кошки… семь жизней.

Видимо разговор её окончательно вымотал, но она изо всех сил пыталась подбодрить Клима.

— Ты не говори сейчас ничего, ладно? Я просто тихо посижу рядом.

Больше всего на свете Климу хотелось смотреть на Эрику. Слышать её дыхание, взять за руку, просто видеть, как бьётся жилка на шее. Что-то сделать для неё. Пусть самое мелкое, незначительное — для неё.

На всём белом свете у Клима не было никого, кроме Эрики. Весь его мир — она. Азаров никогда не думал об этом вот так конкретно, как сейчас, когда почти потерял её. Но всегда знал. Только где-то очень глубоко. Разве бы она позволила «разводить сантименты»?

— Не сиди, — попросила Эрика. — Я главное хотела тебе…

От движения её руки, прозрачная трубочка капельницы задела о край одеяла, застряла в нём. Клим бросился неуклюже поправлять, но тут же подался назад. Испугался, что всё ещё больше испортит.

Прозрачная трубка, извивающаяся тонкой змеёй. Игла в руке Эри, ставшей за эти дни невероятно хрупкой. Вокруг иглы — бордово-красный зловещий синяк, расплывающийся по вене. Это оказалось выше его сил.

У Клима вдруг подкосились колени, он упал лицом прямо в белый пододеяльник у её ног.

— Эрика, прости меня…

Зарылся в белое безмолвие, давя рыдания. Больничная постель пахла какими-то химическими дезинфекторами, и это — на удивление — оказалось очень успокаивающим.

— Эри…

Клим гладил её ноги сквозь одеяло, не поднимая лица, вдыхал больничный запах и — совсем слабо через него — отголоски аромата Эрики.

— За что? — удивлённо спросила она.

— За то, что втравил тебя в это.

Постарался успокоиться.

— Упёрся как осёл с этой съёмкой, а потом с этим домом. И даже когда с тобой этот сонный паралич…

Он махнул рукой, не в силах продолжать дальше.

— Чушь, — ответила Эрика. — Кажется, это именно я тебя втравила…

Клим, всё ещё ничего не понимая, повертел головой.

— Эри, о чём ты? Ты просто нашла место для съёмки, когда я упёрся как…

— Слушай, — совсем слабо прошептала Эри. — Это важно. Я узнала. Тот, кто заказал съёмку зомби-апокалипсиса, и хозяин дома — одно лицо. Владелец «Чёрной луны». Абигор Решетов.

Она закрыла глаза и уже не прошептала, а выдохнула:

— Иди… Я… Спать… Устала.

И в самом деле заснула, оставив Клима один на один с непонятной, а от этого — жуткой информацией.

Азаров постоял немного в палате, вслушиваясь в мерное гудение приборов. Оно было успокаивающим, вселяло надежду: всё в порядке.

— Я на десять минут спущусь в кафетерий, — сказал Клим шёпотом.

Он развернулся и почему-то на цыпочках вышел из палаты.

Реабилитационная комната находилась в небольшом закутке, в отдалении от остальных палат, расположенных вдоль просторного светлого коридора. Поэтому Клим, не успев выйти из-за угла, сначала услышал голоса — женский и мужской. Затем уже увидел родителей Эрики, разогнался поздороваться, но что-то в тоне их беседы заставило его юркнуть обратно за угол.

Отец и мать Эри ссорились. Это было так необычно, в их доме всегда царили покой и подчёркнутое равновесие. В отличие от Клима, которому могло перепасть за подранные штаны или пресловутый потерянный велосипед, на Эрику никто никогда даже не повышал голоса. Но сейчас Владимир Иванович и Светлана Тимофеевна ссорились. Хотя и старались приглушить раздражение, всё равно не могли до конца усмирить бушевавшие в них страсти.

Да, это было просто чертовски некрасиво, но Клим принялся подслушивать. Не мог не делать этого, так как разговор приобретал очень странный оборот.

— Почему, почему ты согласилась? — сквозь зубы цедил Владимир Иванович.

Он явно глушил вскипающую злость, которую останавливало только то, что разговор происходил в клинике. Родители Эрики были не из тех людей, которые привлекают к себе внимание в общественных местах, а уж в больнице — тем более.

— Пришлось решать немедленно, — Светлана Тимофеевна даже не оправдывалась, а