Писатели и лжецы - Кэрол Гудмэн

– Держи, – говорит она, опуская мешок в лодку.

– Осторожней! – Сидней перекладывает мешок в лодке, чтобы уравновесить ее.

– Я думала, тебе все равно, если они разобьются… Так вот как Аргос продавал Свадебную вазу отцу Майи, по частям? – Аника бросает на меня взгляд, и я понимаю, что она заговаривает Сиднею зубы, чтобы я могла выпустить из лодки побольше воздуха. Пока Сидней отвечает, я протыкаю кинжалом корму.

– Аргос говорил, что держать под контролем профессора Голда нетрудно и он нам не доставит хлопот. Осколки Свадебной вазы были для него лишь напоминанием, чтобы он держал язык за зубами.

Он смеется, а я, вонзая кинжал в резину, пытаюсь понять, как Аргос мог заставить моего отца участвовать в разграблении исторических ценностей.

– Что у Аргоса было на Голда? – спрашивает Аника, словно читает мои мысли.

– Хочешь помучить свою так называемую подругу, Аника? – фыркает Сидней. – Тащи сюда остальные горшки, тогда расскажу. Это связано с сумасшедшей женой профессора – матерью Майи.

– Но тогда как Аргос продолжал контролировать профессора после ее смерти? Почему Голд тогда не разоблачил Аргоса?

Моя рука, занесенная для удара, застывает на полпути: мне хочется услышать ответ. К чему Аника клонит? Лодка явно тонет. Один рывок – и Сидней потеряет равновесие, тогда я смогу затащить его в воду.

– Я задавался этим вопросом, – говорит Сидней. – Аргос сказал, что если меня так беспокоит профессор Голд, то устроить сердечный приступ у старика нетрудно. И это действительно оказалось легко. Все, что потребовалось, – добавить ему в кофе хорошую дозу яда.

– Погоди, – говорит Аника, невольно переводя взгляд на меня. – Так это ты убил профессора Голда?

– Скажем, я ему немного помог. Я был на конференции по античной литературе, выступал с докладом «Античность и современная художественная литература».

– Майя там тоже была.

– Да, была. Позже я представился профессору Голду как друг его дочери – он растаял, как ребенок, когда я расхваливал ее книгу, такой гордый отец! Он с удовольствием выпил кофе, которым я его угостил. Когда он потерял сознание, я был уже далеко…

В памяти всплывает момент, когда отец у меня на глазах рухнул на пол, – и я понимаю, что с меня хватит. Я притапливаю борт лодки и хватаю Сиднея за руку. Он, взвизгнув, пытается наставить на меня пистолет, но Аника прыгает в лодку и набрасывается на него. Грохот выстрела отражается от стен грота и эхом разносится по туннелям лабиринта, как давно забытое эхо извержения вулкана, образовавшего остров. Аника вырывает у Сиднея пистолет, но в пылу борьбы они оба падают в воду. Какое-то время в бурлящей воде трудно разобрать, кто есть кто. Потом я вижу тонущие золотистые искры и понимаю, что это опускаются на дно грота золотые украшения. Одна из фигур в воде оборачивается и бросается за ними. Я хватаю Анику, оттаскиваю ее в сторону и плыву к пятну света – как мне кажется, к поверхности, – но затем чувствую, что нас затягивает течением к выходу из грота. Только теперь он больше похож не на рот, а на полузакрытый голубой глаз. Прилив затопил пещеру. Единственный выход – проплыть в бухту под водой. Оглянувшись, я вижу, что веревка от мешка с керамикой обмоталась вокруг запястья Сиднея и тянет его на дно грота. Кажется, что некое существо обвило его щупальцами, чтобы затащить в свое логово и полакомиться его останками.

Потом я чувствую, как рука Аники вытаскивает меня из пещеры на поверхность воды. Я пытаюсь плыть самостоятельно, но конечности словно налились свинцом. Я вижу лодку, но она так далеко… Течение тянет нас в противоположном направлении…

Морское чудовище, схватившее Сиднея, еще не насытилось человечиной…

Рука Аники обхватывает меня за шею и удерживает на поверхности. Я медленно скольжу по воде, глядя на небо, полное тускнеющих звезд.

Наверное, я умираю. А может быть, я уже утонула, и это не звезды, а их отражение в море. Или, может быть, я лежу в своей детской спальне, и краска, которой мама рисовала звезды, в конце концов выцвела.

Я бросаю последний взгляд на созвездие Ориона, который целится стрелой в быка, уносящего Европу из отчего дома и помогающего семерым сестрам бежать от охотника. Они почти скрылись с глаз, но теперь им один путь – в море. Они ныряют в воду, скрываясь за горизонтом, до следующего поворота небесного колеса. Я закрываю глаза и вижу над собой лицо матери. «Проводи их до дома», – говорит она.

Когда я открываю глаза, ее глаза растворяются в голубом небе, подернутом розовой каймой, надо мной мерцают последние звезды, а подо мной шуршит песок. Рядом сидит Аника и держит меня за руку.

Глава двадцать седьмая

Обратный путь проходит как в тумане. Каким-то образом Анике удается затащить меня на гребень и спуститься со мной обратно к вилле. Руки и ноги мои еле двигаются, как будто почудившаяся метаморфоза – превращение моей скорлупы в известняк и мрамор – уже идет полным ходом. Когда мы приближаемся к вилле, с террасы доносятся голоса, и мне чудится, что мы вновь только что приехали и это Сидней и Оливия ехидничают друг над другом за бокалом коктейля… или еще раньше, когда Аргос стравливал нас с Аникой… или еще раньше, когда мои будущие родители радовались приезду в эти живописные места и своей зарождавшейся любви… Мне хочется выбежать на террасу, схватить маму за руку и увезти с этого проклятого острова, пока не поздно.

Аника на несколько минут оставляет меня у двери, а сама идет на разведку. Потом возвращается и отводит меня в мою комнату, попутно рассказывая, что Йен и Элени связали Билла, нашли в лодке рацию и вызвали полицию, которая скоро прибудет. Она ведет меня в душ и снимает промокшую одежду с моего замерзшего тела. При этом мне кажется, что я сбрасываю кожу: снимаю в горячей воде саму себя слой за слоем, пока не остается ничего, кроме пустой скорлупки, которую Аника укутывает одеялом. Может быть, когда я избавлюсь от наросших наслоений, от меня действительно ничего не останется.

Просыпаюсь я от чьих-то рыданий. Я снова в лабиринте, среди женщин, ведомых на бойню? Открыв глаза, я вижу комнату, стены которой светятся оранжевым, как адское пламя. Может быть, в таких кошмарах жила моя мать и в конце концов решила спастись от них бегством? Потом я постепенно узнаю свою комнату на вилле Лавиринтос. В окно светит закатное солнце;