Зима возмездия - Андреас Грубер

Дрёгеру всё это осточертело. Сведения, которыми его пичкали последние три дня, уже снились ему по ночам, — но, в конце концов, именно за этим он сюда и явился.

Не думай о детях, не думай о прежней жизни. Прими, что её больше нет, — так будет легче.

Он смотрел сквозь зарешёченное окно на мутный, свинцово-серый пейзаж.

— А куда вы дели настоящего Михаэля? — спросил он.

— Не твоё дело, — рявкнул Петер Верман.

— Куда-нибудь, где жарко и солнечно?..

— Ты и есть настоящий Михаэль! — повысил голос Верман. — Остальное тебя не касается, ясно?

— Геральд… — окликнул женский голос за спиной.

Он подавил рефлекс — машинально обернуться на собственное имя. За последние дни он слишком часто поддавался этому инстинкту, и слишком часто за это приходилось расплачиваться верманским ором.

На сей раз он не шелохнулся, лишь краем глаза отметил, как Верман следит за ним во все глаза.

— Михаэль?..

Он обернулся.

— Да.

— Молодец, — отозвалась женщина.

С нею он провёл в последние дни немало часов: она занималась его макияжем, учила правильно двигаться, говорить и ходить на высоких каблуках.

На одном из таких уроков Дрёгер случайно подслушал разговор и узнал, что в полицию поступил анонимный звонок. По словам звонившего, Михаэль Коттен был запечатлён на каком-то видео.

После этого с Верманом случился такой приступ ярости, что не услышать его было невозможно. Видимо, он пытался установить, кто звонил, — но безуспешно. Оттого и ходил со вчерашнего дня взвинченный.

— Когда наконец? — не выдержал Дрёгер. — Эти белые стены, эта тесная комната — я скоро рехнусь.

Сначала говорили о двух днях, потом о трёх, а теперь начался уже четвёртый. Больше всего ему хотелось, чтобы всё поскорее кончилось и он очутился в тюрьме, где можно будет хотя бы чертить чёрточки на стене.

— Цени каждый час, что тебе ещё дозволено пробыть здесь. В предвариловке придётся куда хуже, — пророчил Верман. — Теснее, глуше, безотраднее. А многодневные допросы в полиции вымотают так, что мало не покажется.

Дрёгер покачал головой. Никакие допросы не могли быть изнурительнее верманской муштры. Этот тип, видно, в прошлой жизни тянул лямку в Иностранном легионе и обожал драть новобранцам зад, а после мочиться в открытые раны.

— Но продержаться должен минимум двое суток, прежде чем колоться. Уяснил?

— Да сколько можно повторять?

— И зачем ты, гейский выродок, вообще полез становиться бабой? — наседал Верман.

— Я не гомик, — спокойно ответил Дрёгер. — Я гетеросексуальная женщина, которая любит мужчин.

— Тебе же в кайф, когда тебя имеют в зад!

— Нет. Я хочу стать женщиной.

— Тогда почему годами путался с мужиком-гомосексуалом?

— Я его любил. Ради него хотел…

— Чего? Стать женщиной? Так как же на самом деле?

— Да, я гомик! — выкрикнул Дрёгер. — Я хочу сохранить свой член, а гормоны начал принимать только ради того, чтобы официально быть с Йоханном!

— Но раз он собрался тебя бросить, ты его прикончил!

— Нет, я его любил! — Изо рта Дрёгера полетела слюна.

Верман удовлетворённо ухмыльнулся.

— Вот так. Звучит убедительно. Успокойся.

У Дрёгера колотилось сердце, на шее билась жилка. Он медленно осел в кресле.

Какая же ты мразь.

В этот момент у Вермана зазвонил мобильный. Он вскинул руку:

— А ну молчать!

Верман принял вызов, несколько раз буркнул короткое «да» и сбросил.

— Михаэль, это был твой отец. — Он улыбнулся и глубоко вдохнул. — Ему только что звонили из уголовного розыска. Хотят знать, куда ты подевался.

— Мне поехать домой?

— Нет. — Верман сунул руку в карман брюк, достал телефон, протёр свитером, стирая отпечатки, и швырнул аппарат Дрёгеру на колени. — Отныне это твой мобильный. Зарегистрирован на тебя. Всё нужное уже залито. Лучше всего сам позвони в полицию, спроси, в чём дело, и предложи приехать в участок.

— А это обязательно?

Верман строго взглянул на него.

— Да-да, в курсе: папаша не хочет видеть полицию у себя в доме. Избегает скандалов и прочей дряни!

С Рихардом фон Коттеном он встречался всего трижды, но успел возненавидеть этого человека по-настоящему. Не так, как подчинённый ненавидит начальника, — так, как сын ненавидит отца.

Эта гнида сидела на совещании, пока моя мать сводила счёты с жизнью.

Верман продиктовал номер, и Дрёгер вбил его в телефон.

— С этой минуты пути назад нет, — сказал Верман. — Играй свою роль — и играй хорошо. Сейчас мы переводим первый транш.

— Да заткни уже пасть, проваливай и ползи папаше в задницу — но не ко мне, шут гороховый, — твёрдо произнёс Михаэль.

И отвернулся.

— Алло? Я говорю с полицией? Это Михаэль Коттен.

ГЛАВА 35

Где же прячется настоящий Михаэль? — размышляла Эвелин.

Было уже два часа дня, и они с Фло снова сидели у неё дома. Она лежала на диване, закинув ноги на подушку, и коротко говорила по телефону по другому делу; Бонни, мурлыча, устроилась у неё на животе. Фло тем временем торчал на кухне и таращился в духовку, где разогревалась пицца.

Эвелин закончила разговор и принялась задумчиво поглаживать кошку.

Нужно во что бы то ни стало выяснить, где скрывается Михаэль Коттен. Если бы они нашли его до начала процесса, Геральд Дрёгер вышел бы на свободу — и не пришлось бы ему отбывать срок за чужое преступление. В худшем случае его ждал бы какой-нибудь смехотворный административный штраф за введение правосудия в заблуждение. Не более того.

— Ты вообще меня слушаешь?

— Что? — Эвелин подняла голову.

— Это нормально, что у тебя плита так громко гудит?

— Да, вентилятор полетел. Противень надо через семь минут перевернуть.

— Что? Уже пятнадцать прошло!

— Так доставай!

Эвелин осторожно ссадила Бонни, поднялась и вышла на кухню — Фло как раз ворочал раскалённый противень.

Ужинали они на лоджии, забранной большими стеклянными окнами; до весны Эвелин держала её под зимний сад. Квартира выходила на юг, и горшечные растения чувствовали себя здесь очень хорошо.

К пицце подали красное вино, и Фло поднял бокал.

— Никогда бы не подумал, что когда-нибудь окажусь у тебя — в компании твоих кошек, с вином и пиццей… полусырой пиццей, — заметил он.

— А что тут такого необычного, — пробормотала она, дожёвывая.

—