Другая сторона стены - Надежда Черкасская

– Скоро вернусь, – он вдруг подошел ближе, протянул руку к моему лицу и, легко коснувшись щеки, поправил выбившуюся из косы прядь, – до завтра, Поля.

– До завтра, – я закивала и подняла руку в прощальном жесте.

Через несколько секунд Паша скрылся в полумраке автобуса, сев в самом конце салона, а я так и стояла на вокзале. Потом автобус вздрогнул, вывалил в утренний воздух облако серого дыма и, набрав скорость, помчался дальше на север. Я все стояла и смотрела на него до тех пор, пока не увидела, как Паша обернулся и помахал мне рукой.

[1]Дж.Р.Р. Толкин «Властелин колец, Братство кольца», Глава III «Втроем веселее», пер. Н. Григорьевой, В. Грушецкого.

[2]Ежегодная ролевая игра по вселенной Арды английского писателя Дж.Р.Р. Толкина. С 1990 г. проводится на территории СНГ.

Sub rosa dictum

Sub rosa dictum – Сказано под розой (лат.) – выражение, обозначающее некую тайну. В Древнем Риме роза являлась символом молчания, и римляне вешали ее над столом в знак того, что ничего из сказанного не будет раскрыто за пределами комнаты.

Я вынесла свое наказание – и целую неделю моей ноги не было на улице. Нельзя сказать, чтобы я особенно страдала из-за отсутствия прогулок, поскольку город на эти семь дней, словно чтобы утешить меня, укутался в ледяной стылый плащ лютого мороза. Отец, возвращавшийся по вечерам домой, говорил, что ярмарка, невзирая на погоду, все же работает, а я каждый раз хотела спросить у него, уехали ли цыгане, в шатре которых мы попались на удочку старой гадалки. Но я молчала, а вместо этого спрашивала о Розанове, который, как выяснилось, успел принять роды у супруги почтмейстера, которая, по словам Федота (и откуда он это знал?) «разродилась огромным мальчиком величиной с годовалого младенца», а также вылечить пару ушей и зашить три глубоких пореза. В целом же, учитывая стремление людей покалечить себя в зимнее время года, да еще и ярмарочную пору, было удивительно, что никто ничего себе не сломал и не выбил за целую неделю таких кошмарных холодов и льда.

Ангел по имени Михаил Федорович Залесский оказался не только сказочно красив, но и обязателен – в первый вечер моего наказания он пообещал каждый день останавливаться под моими окнами и рассказывать о происходящем в городе. От него я узнала о том, что Внуковы успешно распродают товар после того, как история с героическим разгромом чаерезов разлетелась по городу, поскольку Александр сделал из рассказа о том вечере целый спектакль. Народу же, как это водится, всегда нужно panem et circenses[1], и за ними все устремились во внуковский чайный парадиз[2]. Еще однажды Залесский передал мне записку от Маргариты – она уверяла, что у нее все хорошо, насколько это может быть, рассказывала о том, что несколько раз помогала Розанову в его работе и надеялась вскорости увидеться со мной и, как она приписала в конце, «обязательно выпить чаю».

После всех наших приключений я всю неделю видеть не могла этого самого чаю, и семь дней кряду употребляла только сбитень, сваренный умелыми руками Варвары. Рецепта сего вкуснейшего варева, как сказала Варвара, не было ни в «Новейшей экономке», ни в вездесущем «Кухмистре», впрочем, я догадывалась, что такое можно было взять только из головы.

Так семь вечеров подряд я пропадала у окна с вышиванием, высматривая мчащиеся по улице крытые сани Залесского – и все эти семь дней мне казалось, что в том и заключен весь смысл моей запертой в четырех стенах жизни. Я отказывалась признаваться себе в том, что питаю к нему интерес, которого ни разу не испытывала ни к кому из прежде виденных мною людей мужского пола, и потому мне не всегда казались понятными чувства к этому человеку. Но каждый раз, когда он останавливался у моего дома и когда я, накидывая шаль и полушубок, распахивала окно, я думала о том, что не зря Вальтер Скотт был, как я слышала, любимым писателем покойного государя Николая Павловича.

– И что, никак новости-с рассказать через дверь нельзя? – ворчал Федот, подслушивая наши короткие ежевечерние разговоры. Залесский, впрочем, пару раз заходил в сам дом, однако, та минута, когда он говорил со мной, стоя под окнами, казалась мне гораздо интереснее.

– Не трожь людей – у них уговор, – отвечал Федоту батюшка, довольно посмеиваясь себе в усы и глядя, как сани Залесского исчезают за поворотом улицы.

– Уговор! – скептически ворчал Федот и уходил на двор по своим делам.

Но, как и все в этом мире – хорошее и плохое – моя епитимья кончилась, и я, словно вырвавшаяся из клетки пташка, выехала из дома аккурат в Андреев день. Хотя и исполнилось всего шесть дней с начала моего затворничества, днем свободы отец назвал именно день святого Первозванного апостола. Поехала я с Федотом к обедне в Успенскую церковь, где служил крестивший когда-то меня добрый, хотя иногда и строгий отец Евстафий. После службы он подошел ко мне, и я сложила руки крестом и наклонила голову.

– Благословите, батюшка.

Отец Евстафий осенил меня крестом, и я, как всегда делала, поцеловала его руку.

– Не видел тебя, чадо, в воскресенье на службе. Батюшка твой сообщил, что ты наказана, и был мною пристыжен за то, что, наказывая, не подумал об исповеди, причастии и службе. Про приключение твое знаю – весь город знает.

– Вот, виновата, – только и пролепетала я, – вернее, не так уж виновата, хотя, по правде, могла и предотвратить. «Не искушай Господа Бога твоего»[3].

– Верно, – кивнул священник, – вывод ты сделала правильный. И больше, надеюсь, так поступать не будешь.

Я замотала головой.

– Ну вот, – он закивал. – Можешь передать батюшке, что я, как и обещал, на днях заеду к вам домой – он приглашал меня обсудить городские дела и манил вашим постным столом, что, конечно, хорошее дело, но не первое. И скажи еще ему, что новый его помощник – золото какое-то, чистый ангел! Намедни заходил к нам в церковь и пожертвовал большие средства, хотя его никто ни о чем и не просил. Попросил только записать в помянник несколько имен – друзей, которые погибли, подавляя мятеж.

Из церкви я поехала прямиком в контору отца – так мне вдруг захотелось увидеть Залесского. Быть может, подействовали слова отца Евстафия или же я просто слишком часто думала о Михаиле. Я не знала, что буду ему говорить, да и увижу ли там его – быть