Другая сторона стены - Надежда Черкасская

Дождь в те дни был еле заметен, но все же иногда мелкие капли казались едва ли не противнее крупных, так что без дождевиков было никак. Паша взял с собой полароид, Дима сбегал в магазин за минералкой, а еще умудрился с утра запастись бутербродами, и теперь тащил это на себе в рюкзаке.

– Удивительно! – восклицал он, втягивая длинным носом свежий прохладный воздух, – за всю неделю я ни разу не уходил так далеко от музея, школы и дома Кологривовых.

– Ох уж эти приключения! – усмехнулся Паша, – Так еще сто метров пройдем – и эльфов недолго встретить. «Опасное это дело, Фродо, перешагнуть порог!»[1].

От неожиданности я резко остановилась и едва не потеряла равновесие.

– Ты читал?! – не удержавшись, воскликнула я и вперилась взглядом в Пашу.

– Ха – читал! – довольно усмехнулся он, поворачиваясь ко мне и, довольный произведенным эффектом, припечатал меня новым фактом, – я еще и на ХИшку[2] ездил пару лет назад.

– Правда?! – я схватила его за руку, – расскажи, кем ты там был!

– Да просто эльфом из Ривенделла, – он улыбнулся и пожал плечами, – волосы так и оставил с тех пор длинными.

– Откуда? – удивленно просила я.

– А… – Паша улыбнулся, – вот и встретились разные переводы. Из Раздола, имею в виду. Я в трех переводах читал. А Ривенделл – это же настоящее название на английском.

– Я не читала в оригинале, – я покачала головой, – И на игре ни разу не была, но мне всегда очень хотелось, – горячо сказала я, – ты не представляешь, как! Но не с кем ехать, а одной как-то неудобно – боюсь не влиться в компанию и все такое.

– А Иру и Диму ты спрашивала? Они не захотели? – спросил Паша.

– Вы о чем вообще? – одновременно спросили ничего не понимающие Ира и Дима, – о каких шишках и эльфах вы тут говорите?

– Это, наверное, что-то про Санта-Клауса, – предположил Дима, – Паша же занимается фольклором. А шишки на рождественских елках. Знаешь, украшения такие делают.

Я пожала плечами и, улыбнувшись, посмотрела на Пашу. Он чуть придвинулся и, сжав мое запястье, сказал:

– Тогда мы с тобой съездим, обязательно, – сказал он, – в следующем году, идет?

– Идет, – я живо кивнула, – и только попробуй забыть об этом!

Мы скрепили нашу договоренность рукопожатием и пошли дальше, на ходу обсуждая любимую книгу, а озадаченные Дима и Ира направились следом, в молчании наблюдая за странным диалогом, наполненным не известными им словами.

***

Паша вывел нас к лесу и реке, но не к большой, по которой мы почти неделю назад прибыли в поселок, а к ее довольно узкому притоку, который, очевидно, в отсутствие особой фантазии у местных жителей, назывался незатейливо – Поречка. Справа за лесом, в том месте, где Поречка делала небольшую излучину, виднелись в зарослях рогоза маленькие домики – Паша объяснил нам, что это дачи тех местных, которые жили не в частных домах, а в двухэтажках, что были раскиданы по поселку. Слева река лежала на открытой местности, над ней был перекинут добротный деревянный мост, конец которого скрывался в высоком темном лесу.

Вдали над рекой угадывалась едва заметная ускользающая дымка – утром стоял густой туман. Я поневоле остановилась, завороженная этим зрелищем: серо-голубой гладью воды, лесом, следующим за делающей изгиб рекой, тонкой прозрачной завесой, медленно рассеивающейся в наступающем дне.

Паша уже стоял на мосту, он поманил нас за собой, указывая на лес, в котором мост заканчивался. Я послушала его, сделала несколько шагов и вскоре подошвы моих резиновых сапог глухо застучали по ровным доскам. Дима и Ира отстали – Лебедев имел неосторожность сказать вслух, что он так до сих пор и не понял, как строят мосты. Ира едва не залепила ему затрещину, в очередной раз сказав, что не поможет ему сдать конструкции, а потом схватила его за рукав, наклонила над водой и стала что-то объяснять.

– Родители у него мостовики! – донеслось до нас.

Мне хотелось спросить у Паши, что там, за лесом, но я боялась нарушить молчание. Казалось, что мир затих, хотя в нем все еще были шелест листьев на деревьях, еле слышное журчание воды, звуки наших шагов и пение далеких, не видимых нам птиц – где-то вдали они сидели в ветвях, потом вспархивали и улетали. И совсем уж далеко – в самой чаще леса была слышна извечная его стражница – одинокая серая кукушка.

Услышав ее, Паша грустно улыбнулся сам себе и посмотрел в небо, а потом, повернувшись ко мне, остановился и сказал:

– Ты знала, что кукушка – это девушка, которая тоскует по погибшему возлюбленному и вечно зовет его? Это она так плачет. Как ты думаешь, сможет ли она когда-нибудь… не забыть его, конечно. Но сможет ли она отпустить его?

О ком он тогда говорил? О птице ли?

– Я не знаю, – ответила я, – но я бы хотела, чтобы она смогла.

– Я тоже, – тихо сказал он.

Ира и Дима, все еще переругиваясь, наконец, нагнали нас.

– Когда вернемся в город, заставим его пойти в деканат и написать заявление на отчисление. Я больше не могу, – говорила запыхавшаяся Ира.

– Я же сказал тебе, что понял всё про мосты. Даже начертить теперь смогу. И дом какой-нибудь рядом.

– Знаю я твои чертежи. «Заместо нашей избушки поставьте как бы королевски палаты. И от нашего крыльца до царского дворца – мост. Хрустальной!»

Я так и не поняла, почему Иру привело в бешенство Лебедевское незнание очередных строительных фактов, но решила, что выясню все потом.

Нас встретил прохладный сумрак леса. Сразу от моста в темно-зеленую его громаду вела узкая тропинка, укрытая толстым пружинящим слоем игольника. Она шла прямо, не змеясь и не прерываясь, и терялась в ровных рядах деревьев.

– Это что-то вроде дендрологического парка, – Паша нарушил тишину, – он очень длинный, можно гулять сколько угодно, там дальше в паре мест река делает повороты, и тоже есть мосты.

– Если что, у меня нет польских корней, – оповестил Дима, – а то ты каждый раз нас заводишь в какие-то опасные дебри.

– «Снег чистый чистейшая кровь обагрила: она для России спасла Михаила!» – откликнулся Паша. Я вздрогнула – так было всегда, когда я слышала это имя.

– Хорошее стихотворение, хотя личность автора доверия не внушает, – продолжил Паша.

– Чем тебе Пушкин плох? – удивленно спросила Ира. Что-то подсказывало мне, что автором сих строк было вовсе не солнце русской