Другая сторона стены - Надежда Черкасская

набор традиций. Я вот, например, сегодня хочу про деревенских колдунов и ведьм с кем-нибудь поговорить. Вы, кстати, не знаете, есть тут какие-нибудь шептуньи, ведьмарки и прочее?

– Юра, – мужчина немного невпопад протянул руку и назвал себя.

– Паша, – он пожал руку и повернулся к нам, чтобы представить, – это Полина, Ира и Дима.

– Очень приятно. Конкретно ведьм не знаю – поумирали уже, – продолжил Юра, – Это вам в соседнее село надо, есть у меня там одна знакомая…

– А может, знаете здесь кого-то, кто с этим всем сталкивался? – спросил Паша.

– Ну…это да, – он закивал, – хотите, к своей матери вас отвезу? Я на машине. Она вам это всё расскажет. И про ведьм, и про местного колдуна, и про своего отца – моего деда.

– А что с вашим дедом? – Паша, очевидно, учуял интересный рассказ, – колдовал?

– Не совсем. Да поехали, – Юра махнул рукой, – тут пару улиц проехать, мать с отцом на Советской живут.

– Это случайно не тот дом, где самые высокие ворота? – настороженно спросил Паша.

– Ну, тот самый, – кивнул Юра, – а что?

– Просто… как бы это помягче сказать, – в прошлом году наши пацаны туда пошли, а ваш отец их послал. Ну, они и сказали, что больше туда ни ногой.

Юра рассмеялся – было видно, что он понял, о чем говорит Паша.

– Ну да, батя у меня такой, к нему лучше не лезть, когда он не в духе с утра. А эти ваши пацаны еще пришли, наверное, в то утро, когда у него корова должна была отелиться. Пришли бы девочки – он бы впустил. А пацанов – нет.

– А почему? – Диму заинтересовал критерий, по которому происходила дискриминация мужского пола.

– Ну как, – Юра похлопал глазами, – примета такая. Если утром, в тот день, когда корова телится, к тебе в ворота первой зайдет женщина, то будет телка. А если мужик, то бычок. Бате моему телка была нужна. Если ваши пацаны в тот день приходили, то мог поэтому и послать.

– Резонно, – хихикнув, заметила Ира, – и кто родился в прошлом году?

– Телка, – Юра почесал в затылке, – Это значит, он их на подходе к воротам еще отшил.

– Ну, то есть, если бы парни все-таки зашли в ворота, то детеныш внутри коровы за пару часов успел бы себе новый орган отрастить, – прошептала Ира мне на ухо. Я постаралась сдержаться, чтобы не засмеяться в голос.

Что ж, от такого предложения отказаться было нельзя. Мы натолкались в темно-бордовую «восьмерку», где я моментально почувствовала себя маринованным грибом в стеклянной банке. Однако это было гораздо лучше, чем тащиться по всему поселку под дождем. Паша сидел впереди и развлекал водителя умной беседой, мы с Ирой переглядывались через Диму, который расположился между нами.

Проехав до конца улицу, на которой находилась школа, Юра свернул направо, налево и снова направо. Все это время мы видели только косой дождь и очертания домов: высоких и добротных, приземистых и покосившихся. Все они, как правило, находились за воротами высотой метра в два, и обычно слева или справа от ворот у каждого дома был палисадник. Словом, все было так же, как в моей деревне. Я вот, например, своего палисадника – мрачного и всегда заросшего крапивой и высокой вишней – всегда боялась.

– Приехали, – радостно объявил Юра, заворачивая к дому, который выбивался из обычного ряда. Ворота его были высотой в три метра – не меньше. Палисадник, за которым в тени прятались два окошка, был еще мрачнее, чем тот, что ждал меня дома. На завалинке никого не было – впрочем, при таком дожде, как сегодня, это было объяснимо.

– Пойдемте, – махнул нам Юра, и мы вывалились из машины, как семечки из кулька. Паша вдруг хлопнул себя по карманам штанов и воскликнул:

– А мы с собой даже ничего к чаю не взяли! Так не принято в экспедиции.

– Взяли, – вдруг подал голос Дима. Удивленные, мы обернулись на него и увидели, как он запустил руку в карман черной толстовки и извлек оттуда пачку сырного печенья, –мне в столовой повариха дала. Сказала, что я слишком худой.

– Это она просто в тебе коллегу учуяла, и поэтому ты ей понравился, – сказала Ира.

– Эх, надо было ей помощь предложить… – Дима грустно вздохнул, – но что теперь поделаешь.

– Да могли бы обойтись и без печенья, – Юра махнул рукой, – ну да ладно, пошли.

Было десять часов утра, но для деревни это уже приличное время. Для тех, кто работает по хозяйству, или, как говорят, «управляется», уже могло наступить время обеда.

В ограде было тихо. Слева в ней за завесой дождя угадывался высокий сеновал, набитый под самую крышу, коровник и, кажется, гараж. Дальше по левой стороне я различила загон для овец, потом шло стойло для теленка – бычка, ну а дальше – забор, за которым – уже в огороде – возвышался, как сторожевая башня, деревянный туалет. Дом стоял по правой стороне ограды. Он был небольшим, внутри должно было быть не больше трех комнат, если считать вместе с кухней.

– Проходите, проходите, – Юра подталкивал нас к деревянной двери. Отворив ее, мы попали в полумрак сеней; главную позицию в них занимала громада старинного деревянного шкафа, в центре которого, словно призрачное озеро, угадывалось затуманенное патиной зеркало.

– Мамуль, – Юра открыл дверь, ведшую из сеней в дом, – ты дома?

– Тошно мне! – донеслось оттуда. Голос был добрым и приятным, он напомнил мне мою бабушку, и на душе сразу стало легко. – Юрка, а ты что, не на работе, что ли?

– Дела делал, – многозначительно отозвался Юра, – я к тебе гостей привел. Ты не занята?

– Ну, заводи гостей, что стоишь? – добродушно откликнулась женщина, и в ее голосе не было слышно ни малейшего намека на вопрос или сомнение в уместности нашего присутствия в ее доме, – Сережка с Димкой в магазин побежали – за хлебом. А отец занят, так что я пока одна тут. Заводи-заводи, давай.

Юра обернулся и поманил нас за собой. Я почувствовала себя немного неловко, входя в чужой дом, который и внутри оказался не очень просторным, но зато сиял чистотой и опрятностью. Нужно было снять обувь.

Сама хозяйка дома встретила нас, сидя за круглым столом, придвинутым к светлому, крашенному в белый, окну, выходившему, как я разглядела, на пилораму и дровник. Женщине было лет семьдесят – так что Юра явно был, скорее всего, самым младшим ее ребенком – она была одета в симпатичный цветастый халат, на голове красовался светлый платочек, повязанный на затылке. В молодости