Другая сторона стены - Надежда Черкасская

Хозяин, застыв, словно в ужасе, долго смотрел на меня. Я весь похолодел, совсем не понимая, что происходит – мне захотелось тотчас же сойти вниз, поднять свой отряд и выехать в ночь, в дождь и на болота, – куда угодно, лишь бы не оставаться ни минуты в этом странном и страшном доме.

– В какой же руке я держал перо? – вдруг спросил он.

Мне вспомнились его силуэт, и злое лицо, и перо в левой руке и то, что на ней не было кольца, которое теперь снова было на своем месте.

– В левой, – ответил я тихо.

Тут старик медленно поднялся и подошел ко мне так близко, что я чувствовал его дыхание. Ходил он еле-еле, стоял еще хуже, но все же держался. Он снял с руки кольцо и, схватив мою ладонь, положил его на нее, а затем до боли сжал ее в кулак.

– Я сам не знаю, как он появился. Только он всё ходит и ходит за мной и вместо меня. Ходит и ходит. Я – это он, но он – это не я. Мог ли я случайно разгадать какой-то шифр? Зачем он здесь! А ты… ты совсем ничего не знаешь о нем, и, значит, не сможешь его вызвать. Уходите! Уходите сию же минуту!

Я попытался отдать ему кольцо, но в ответ он всё так же больно сжимал мою ладонь в кулак и не давал возвратить драгоценность.

Тогда я в последний раз взглянул на него, повернулся и, выбравшись из комнаты, быстро сошел вниз, а затем разбудил отряд, объяснив им, что оставаться небезопасно, и через четверть часа мы уже покидали дом.

Когда мы отъехали приблизительно на четверть версты, то поняли, что за нашими спинами светится какое-то зарево. Я подумал было, что это занимается рассвет, и что день будет теплым и солнечным, но, обернувшись, мы обнаружили, что дом старика горит – языки пламени вырывались из нескольких окон, огонь с бешеной скоростью пожирал дерево, освещая всё вокруг: и лежащую перед нами мокрую дорогу, и лес, и вычерчивая внутри дома силуэт старика. Мы бросились туда, но было уже слишком поздно. Так в моих руках и оказалась эта странная вещь – без объяснений, без истории и без понимания того, что мне довелось видеть в ту холодную ночь. И еще одна странная деталь, хотя… быть может, она совершенно случайна. Позже я обнаружил, что исчезло одно из писем моей матери, которое лежало в моей шинели. Не знаю, почему, но это мне запомнилось, и очень долго беспокоило меня – до тех пор, пока я не оказался дома, найдя матушку живой и здоровой.

***

Дом погрузился в синий сумрак ночи. Я лежала в своей постели с давно уже остывшей под перинами грелкой, дремала, но окончательно уснуть никак не могла и вертелась, словно картинки в раешной коробке. День был таким, что событий его хватило бы, пожалуй, на год. Я видела подступающие к окнами тени деревьев, и мне виделись чаерезы – на этот раз они добирались до меня, и я видела и чувствовала собственную горячую кровь, а тело жгло от страшной боли. Старая гадалка хватала меня за руку, предсказывая бесчисленные мучения, я оборачивалась, ища помощи, но ни Розанова, ни Госи рядом не было. Цыганский шатер вдруг начинал сжиматься вокруг меня, я искала выход и не могла его найти, пока вдруг чья-то сильная рука не вырвала меня из этого огромного кокона.

Я проснулась, помня, что последним, увиденным мной в полудреме, было лицо Залесского, освещаемое лучом керосинового фонаря. Какой уж тут сон – от страха отвратительно застучали зубы, и стало холодно. Пришлось встать с постели, чтобы найти теплый капот. Одевшись, я снова опустилась на постель, обхватив себя руками и пытаясь унять дрожь.

Я вспомнила Михаила – почему именно он привиделся мне в конце? Мне было понятно, что уверять себя в безразличии к нему невозможно. Он не мог не нравиться, потому что в нем было всё: ангельская красота, учтивость и мужество. Конечно, я была восхищена.

Часы показывали без четверти три ночи. Я поняла, что не могу уснуть, хотя всё мое тело изнемогало от усталости. Только сейчас я почувствовала боль в спине – похоже, падая из саней, я ударилась именно ей. Боль была не слишком сильной, однако, приятного было мало. Вот бы сейчас Розанова с какими-нибудь каплями или припарками! Однако звать доброго друга, и без того пережившего за этот длинный день немало трудностей, из-за синяка на спине я совсем не собиралась – боль могла и подождать до утра. Что ж, если отец и запретил мне выходить из дома, то о том, что ко мне не могут приходить друзья, речи не было, а это значит, что я могу передать им весточку и пригласить их к себе. Я задумалась, насколько уместным будет отправить приглашение Маргарите, учитывая то, что мой отец является земским исправником, который ведет наблюдение за ссыльными.

Все эти мысли в моей голове стали подобием пчелиного роя – внутри стоял гул, и, чтобы унять его, я решила отправиться на прогулку по дому, думая, что все уже спят.

Однако это было не так – проходя мимо отцовского кабинета, я увидела, как из-под закрытой двери пробивается тонкая полоса света, так что, либо отец снова уселся за позднюю работу с бумагами, либо так и уснул в кресле. Его возраст был уже довольно почтенным, и, хотя в свои шестьдесят лет он был крепок и подвижен, я все же иногда боялась за него.

Я трижды постучала в дверь, а затем осторожно толкнула ее. Отец сидел, облокотившись на стол, все в той же одежде, что и за обедом, лишь слегка расстегнув узкий ворот. Мне показалось, что он бледен.

– Не можешь уснуть? – спросила я.

Он слегка вздрогнул, не мигая, посмотрел на меня, а затем, придя в себя, выдохнул:

– Софьюшка. Что-то случилось?

– Я увидела свет и решила, что нужно проверить тебя. Думаю, что пора бы уже и честь знать. День был длинным и тревожным, а час уже поздний настолько, что скоро станет ранним.

– Твоя правда, – он слегка улыбнулся, проведя рукой по столу, и только тут я заметила, что перед ним лежит в бархатном футляре все то же изумрудное кольцо, о котором он поведал Залесскому и мне.

– Странно ведь, Софья… – проговорил он, – прошло так много времени, и так много было потеряно и приобретено, так много увидено и узнано, а