Другая сторона стены - Надежда Черкасская

сну. Уже в полудреме, должно быть, в третьем часу ночи, я услышал странный звук сверху, со второго этажа – был то кашель, хрип или что-то еще – я так и не понял, но звук этот определенно исходил откуда-то сверху.

Молодость и безрассудство! Только юнец бросится туда, где всё темно и непонятно, чтобы увидеть, что кроется во мгле. И я стал подниматься вверх по лестнице – ступени, конечно, скрипели – а как иначе! – и то, что там, в глубине этажа может скрываться какая-то опасность, я понял уже довольно поздно – когда шел по длинному коридору, ища источник звука. Везде, в каждом углу дома было видно запустение, словно последние несколько лет в нем не то что никто не жил – не появлялся. Но все же я шел, осторожно, тихо, прислушиваясь и держась за саблю. И вот, в какой-то момент я увидел справа от себя тонкую полосу приглушенного янтарного света. Оцепенев от страха, я остановился и стал думать, может ли там быть кто-то живой при всех тех признаках, что выдавали покинутость дома.

Тяжелый и глухой старческий голос поляка прошипел из глубины покоев:

– Я слышу вас. Войдите.

Как в тот момент мне сделалось страшно! Но все же я отворил дверь и увидел за ней следующую картину: в высоком, поеденном молью вольтеровском кресле сидел в бархатном винном халате старый пан с вислыми усами. Он был похож на труменные[7]портреты всех этих подчаших и гетманов коронных, словом, весь его облик был далеко не нашей моды. Войдя, я остановился, не зная, что делать дальше. Покои этого пана, в отличие от всего остального дома, были похожи на обжитое помещение, на столе у него громоздились старинные книги в кожаных переплетах, стоял огромный подсвечник, по стенам горели канделябры. Руки его были испачканы чернилами, в правой он держал перо, уже порядком потрепанное, а на коленях была тетрадь, исписанная мелким почерком и изрисованная какими-то схемами, символами и знаками.

– Вы ищете повстанцев, – утвердительно произнес он, все еще не глядя на меня, – но их здесь нет и не может быть. У меня нет ни одного сына, который мог бы уйти к инсургентам, ни одной дочери, которая могла бы выйти за инсургента, и сам я с ними никак не связан.

– В таком случае мы просим предоставить нам одну комнату для ночлега. Мой отряд забрел сюда, поскольку мы думали, что дом пустует, но я услышал звук, и оказалось, что…

– Что здесь есть кто-то живой. Что ж, оставайтесь, сколько угодно, – усмехнулся старик. Кожа его была даже не бледной, а желтоватой, словно восковой, и мне пришло в голову, что он может быть болен.

– Благодарю, – я слегка склонил голову, – быть может, вам нужна какая-то помощь?

– Помощь? – спросил он, и тут в его голове отчетливо послышался акцент. Он снова усмехнулся и как-то вдруг резко и неожиданно взмахнул левой рукой – на ней в свете свечей сверкнул темный изумруд в этом самом кольце. Он повернулся ко мне – его глаза были очень темного цвета, в полумраке совсем черные, и в них светилось безумие. Я слегка отшатнулся.

– Мне уже ничем не помочь, – выдохнул он, глядя на меня, – а вот вас мне жаль.

Он отвернулся и уставился в свою тетрадь, водя по страницам чуть трясущимися иссохшими пальцами. Я постоял еще немного, но более хозяин дома никак не реагировал за меня, и я решил спуститься вниз.

Отряд мой спал, в зале было тихо – слышно лишь потрескивание хвороста и поленьев и камине и сопение моих друзей. После встречи с явно безумным хозяином мне хотелось выехать из поместья как можно скорее, но нужно было отдохнуть, высушиться и хоть немного обогреться. Я расстелил шинель неподалеку от очага, помолился и устроился на ночь, глядя на высокий потолок, весь в трещинах и потеках.

Я не заметил, как уснул, но помню, что во сне мне было душно и плохо, словно кто-то сел мне на грудь и душил. В детстве у меня была няня крестьянка, и она говорила, что это бывает, если заночевать в новом доме – тогда якобы приходит домовой и начинает тебя душить. От этого я проснулся – не знаю, сколько времени прошло, но за конами все еще стояла темная ночь. Сначала я, признаться, и правда подумал на домового – что еще может прийти в голову? Но никакого домового, который, как рассказывают старухи, появляется в виде пушистого шара, и в помине не было. Тогда я встал, чтобы найти флягу с водой и напиться, но тут взгляд мой упал на лестницу, которая совершенно ничем не освещалась – поленья в камине уже тлели, хотя тепло еще не совсем ушло.

На лестнице стоял хозяин дома. В левой руке он держал все то же перо, но кольца на ней на этот раз не было. Я, было, махнул ему рукой, но он, зло и страшно ощерившись, погрозил мне и в одно мгновение скрылся в темноте коридора. В то мгновение все мои внутренности сжались в тугой и тяжелый клубок, и я почувствовал, как к горлу подступает отвратительная тошнота, словно бы я съел ядовитые грибы, которые, к тому же, еще и были поедены червями. От этого ужасного ощущения меня согнуло пополам, голова кружилась и болела, волна жара сменялась холодом, а уж о боли в животе я не говорю. Мне казалось, что если я дам волю этой тошноте, то меня вывернет, словно шерстяной чулок – и от этого я умру. Я закрыл глаза, схватился за перила лестницы и, с трудом подавив крик, боясь разбудить товарищей, дождался, пока схлынет очередной виток тошноты и взбежал по лестнице.

Не знаю, что вело меня! Я вскочил на лестницу и побежал за ним, желая узнать, что же его так разозлило. Но его уже не было в коридоре – там было тихо, так, словно никто из него и не выходил. Я увидел все ту же знакомую полосу света из покоев и, войдя туда, застал хозяина всё в том же положении, что и в первый мой визит к нему. Он сидел, держа в правой руке перо, а на левой сверкало все то же кольцо.

– Не спится вам? – спросил он, медленно поворачивая ко мне голову.

– Вам, как я вижу, тоже, – ответил я, – что мы вам сделали, раз вы встали только ради того, чтобы показать мне кулак и скрыться во тьме? Ведь мы вас попросили лишь о