Другая сторона стены - Надежда Черкасская

Доехав до Внуковского дома, мы сдали туда троих братьев и Дарью – в дороге Розанов привел ее в себя посредством летучей соли, и перед глазами будущего свекра она предстала уже, по крайней мере, будучи в состоянии самостоятельно передвигаться. Мы пробыли у Внуковых с четверть часа, подождав пока Анатолий переменил перевязки Агантию и Силантию на свежие бинты, найденные у них дома.

После этого наша процессия двинулась к дому Маргариты. Я понимала, что надо как можно скорее добраться до меня – боязнь того, что весть о нападении на нас разнеслась по городу, как это обыкновенно бывает, в приукрашенном виде, не давала мне покоя, и всю дорогу я обеспокоенно думала, что же скажет отец

У дома Маргариты в темноте неясно мелькнул какой-то худощавый женский силуэт. Увидев его, Гося вскочила со своего места и бросилась из возка.

– До встречи. Не бойтесь, всё будет хорошо, – сказала она, обернувшись, и выпорхнула в темный ледяной вечер так быстро, что Михаил и Анатолий, одновременно поднявшиеся было, чтобы отворить ей дверь и подать руку, даже ничего не успели сделать.

– А куда отвезти вас? – Михаил, при первом взгляде на него прозванный мной Ангелом, посмотрел на Розанова. Тот сидел, бледный и задумавшийся, и от вопроса слегка вздрогнул.

– Я еду с вами к Николаю Михайловичу, – глухим голосом ответил он.

– Но я могу попросить Порфирия довезти вас домой. Софью Николаевну мы доставим целой и невредимой – посмотрите, как она прекрасно держится.

Не знаю, было ли это в действительности так, – прекрасно ли я держалась, но улыбка, посланная мне Михаилом, совершенно вывела меня из строя. Я на несколько мгновений позабыла даже о батюшке, который уже виделся мне мечущим громы и молнии, и уставилась на его помощника, над лицом которого явно потрудились античные скульпторы – не меньше.

– Я был в ответе за Софью и Маргариту. Николай Михайлович сам наказал мне следить и… вот видите, что произошло.

– Полно вам, Розанов, – я наклонилась вперед (оба сидели напротив меня) и схватила его за руку, крепко сжав ее. Ангел с интересом уставился на эту сцену, словно оценивая степень близости наших с Розановым отношений.

– Вы ни в чем не виноваты. Любой в городе знает Внуковых – им как что придет в голову – не отговоришь. А у вас ведь пистолет оказался – без него нам было бы худо.

– Но я должен был защищать вас, – горячо воскликнул он.

– Анатолий Степанович, послушайте, – вмешался Михаил, – не убивайтесь так, право слово. Я вас понимаю, но ведь всё в порядке. Мы все объяснимся с Николаем Михайловичем – и всё разрешится. Как вы понимаете, я, если вы не против, поеду с вами – нужно представиться начальству. В дороге я думал, что заночую на постоялом дворе и утром явлюсь в контору, но теперь понимаю, что никак нельзя.

– Батюшка будет вам очень рад – он вас ждал, – я посмотрела на Ангела и снова увидела его сияющую улыбку. Вот удивится батюшка, когда увидит этого античного бога. Он-то рассчитывал на кого-то «поопытнее», из чего я делала выводы, что к нам приедет седой старец, с которым придется ради приличия высиживать скучные ужины. Действительность в кои-то веки обещала быть куда веселее.

***

В кабинете отца уже с минуту наблюдалась немая сцена – почти как в Гоголевском «Ревизоре», только вовсе не забавная. Я глядела на сидевшего за своим вечным дубовым столом, но при этом, казалось, нависшего над нами седого и злого батюшку, слева от меня, пригвоздившись к стулу, сидел в своих черных газырях Розанов. Сцену этой трагикомичной пьесы украшал Залесский – он упорно не желал садиться и, вытянувшись во весь свой рост, встал за моим правым плечом, положив руку на спинку стула. Что сей пассаж означал – оставалось только догадываться.

В ярко освещенном кабинете меня ждало новое испытание, поскольку Залесский предстал перед нашими глазами во всей силе своей красоты – очень высокий, с широким разворотом плеч, он оказался, к тому же, обладателем элегантной темно-русой шевелюры с пробором. Такую прическу я про себя почему-то называла великокняжеской.

– Ну и прием я вам устроил, Михаил Федорович! – после долгого молчания сокрушенно воскликнул отец, – где это видано…? – лицо его при этом было бледным, как конь четвертого всадника. Мне же от взгляда на это бледное, враз как-то будто постаревшее лицо, сделалось дурно, и я бы попросила у Розанова его склянку с летучей солью, если бы или он, или я могли двигаться.

Понять отца было можно – детей у него осталось всего двое. Сын почти всегда был далеко от дома, а дочь – единственное близкое существо, находившееся рядом, умудрилась попасть в историю в обычный ярмарочный день. Помимо всего прочего, меня волновал еще и Розанов – я ни в коем случае не хотела давать его в обиду и уж, конечно, не хотела, чтобы отец думал, будто мы встретились с чаерезами по его вине. Если ему уж так хочется кого-то оттаскать за уши – то это к Внуковым. Им бы не помешало немного воспитания.

– Что вы, Николай Михайлович, – донесся до моего слуха голос из райских кущ, – Несмотря на сложность ситуации, я рад, что чем-то оказался полезен, к тому же, судьба своей причудой сразу направила меня к вам, хотя я направлялся на постоялый двор.

– Какой еще постоялый двор! – замахал рукой отец, – и в мыслях это не держите! Третьего дня путники снова имели удовольствие лицезреть в своих постелях, с позволения сказать, клопов! Ваш дом готов, но сегодня – и даже думать не смейте об отказе – я оставляю вас здесь!

Однако!

Мне было отрадно, что наш гость, кажется, вовсю пытался успокоить моего родителя разговорами о насущном деле, дабы батюшка смягчился и позабыл о возможном наказании. Но Залесский был молод, и провести такого старого солдата, как Николай Михайлович Кологривов не представлялось возможным.

– Я очень рад, да… – медленно проговорил отец, оглаживая седые усы, – однако… Я не знаю, как мне быть теперь с вами обоими? – он вновь посмотрел на нас с Розановым. – Что ж, ведь как-то я должен вас наказать? Вы, Анатолий Степанович, не в моей юрисдикции и наказывать вас за этот проступок я не имею права. Вы всего лишь ослушались моей просьбы присматривать за дочерью.

– Но я готов понести наказание! – Розанов как-то слишком уж живо вскинул голову, будто собирался