Другая сторона стены - Надежда Черкасская

Чуть ниже красовалось стихотворение Пушкина, рядом с ним тонкой полосой бумаги был приклеен маленький букетик незабудок:

«Если жизнь тебя обманет,

Не печалься, не сердись!

В день уныния смирись:

День веселья, верь, настанет.

Сердце в будущем живет;

Настоящее уныло:

Всё мгновенно, всё пройдет;

Что пройдет, то будет мило»

Паша как-то побелел, и я накрыла его ладонь своей. Он повернулся ко мне, пожал руку и кивнул, а затем перевернул страницу, и мы стали рассматривать альбом.

Концепция девичьих альбомов в то время была такова: когда к его хозяйке приходили гости, она могла попросить их оставить там на память несколько строк, стихотворение или даже текст песни – всё, что в голову придет. Часто подписи были шуточные. Первая как раз примерно такой и была:

«Господа, знайте же, что сестра моя – лучшая барышня по эту сторону реки. Да и по ту тоже. Брат»

Под этой лаконичной тирадой был нарисован милый котенок в розовом чепчике.

«Река жизни будет нести тебя бережно, дитя мое, и Господь никогда не оставит тебя. Батюшка»

Еще несколько страниц были испещрены такими же милыми и религиозно-философскими рассуждениями отца, а почти на каждой странице был рисунок или гербарий – чаще всего, конечно, не цветок, а то, что от него осталось.

Сам «Батюшка» – очевидно, земский исправник Кологривов ничего не рисовал, но от него, наверное и не требовали. Дальше было несколько стихотворений и модных тогда песен, причем, совершенно разнообразных. Если со стихами все было понятно – чаще Пушкин, Жуковский, реже Лермонтов, то песни были подчас уж совсем неожиданные. Например, после «Вдоль по улице метелица метет» внезапно нарисовалась какая-то фраза на шведском языке. Посидев над песней пару секунд, Паша выдал удивленный возглас:

– Да это же "Калевала"! Карело-финский эпос.

А вот записи, которые шли дальше, повергли Пашу в неистовый восторг.

– Смотри, какие-то люди появляются. Да не какие-то, а знакомые!

И точно, на трех страницах были записи и рисунки, оставленные сыновьями купца Внукова.

«Вот тебе мой привет,

А будет ли ответ? Агантий Внуков»

Внизу был нарисован медведь с букетом огромных подсолнухов.

«Ты мне сказала написать, а что писать – хотел бы знать. Силантий Внуков»

«Дорогая Софья!

Рифмуется с «кофе»

Его мы не продаем,

Но чаю всегда найдем.

Софья наша хороша,

Глаза, волосы душа.

Но невеста, заноза,

Требует написать под угрозой:

Нет девицы краше,

Чем моя Даша. Александр Внуков»

Поэтический талант братьев Внуковых довел нас до истерики, а стихотворение Александра было похоже одновременно и на крик души, и на рекламу. Вот что значит – купеческий сын.

Далее шла таинственная запись в виде начерченных нот. Я в нотной грамоте смыслила мало, Паша, очевидно, тоже. Правда, автор записи оставил нам многозначительную подсказку в виде названия произведения.

«Polonez»

Запись внизу разъясняла:

«Я люблю Вас, дорогой друг Софья, так же, как эту мелодию. Вы своим участием вернули мне чувство дома. И вот уже кажется, что я смогу перенести эти бесконечные снега и даже люблю эту землю. Маргарита Мацевич»

– Ничего себе! – присвистнул Паша, – у нее была подруга ссыльная. Смотри: имя Маргарита и фамилия характерная. Ну и по смыслу несложно догадаться.

– А участие она какое имеет в виду? – спросила я.

– Ну, отец Софьи – земский исправник, он занимался здесь вопросами ссыльных в том числе. Может быть, Софья сдружилась с этой девушкой и, благодаря этому, ей облегчили условия ссылки. Подожди… Мацевич. Что-то смутно знакомое, но я не могу понять, что. Впрочем, потом.

Он перевернул лист.

«Ввек не забуду нашего знакомства. Прошло не так много времени, но теперь уж Вас не напугать бистуриями и камфорой!»

«Моя имя означает «восточный», а Ваше «мудрость». Давайте начнем вместе писать книги»

«Вы оживляете этот город, редкий цветок среди других цветов. Доктор Анатолий Розанов»

– Розанов, – я вцепилась в Пашин рукав, – это тот доктор с фотографии, который Ире понравился!

– Господи… – выдохнул Паша, – так они были друзьями…

– Листай дальше, давай-давай, потом проанализируем, – поторапливала его я. Мне не терпелось знать, что же там будет дальше. А дальше всё было очень красиво.

«… Сто раз целуй меня, и тысячу, и снова

Еще до тысячи, опять до ста другого,

До новой тысячи, до новых сот опять.

Когда же много их придется насчитать,

Смешаем счет тогда, чтоб мы его не знали,

Чтоб злые нам с тобой завидовать не стали,

Узнав, как много раз тебя я целовал. Михаил.

P.S. На самом деле, это Фет

P.P.S. Catullus в переводе Фета»

Под этой фразой появился другой почерк, которым был написан ответ:

«Ты мой Ангел. Софья»

На следующей странице была еще пара строк:

«Не забывай про мой подарок. Кого люблю – тому дарю. Михаил»

«Мне не дорог твой подарок, дорога твоя любовь. Софья».

[1]Цитата из книги И. Ильфа и Е. Петрова «Двенадцать стульев».

[2]Цитата из фильма «Операция Ы»

[3]Цитата из книги И.Ильфа и Е.Петрова «Двенадцать стульев».

[4]Персонажи романа Генрика Сенкевича «Камо грядеши», посвященного истории раннего христианства и гонениям на христиан в период правления императора Нерона.

[5]Джон Эткинсон Гримшоу (1836 – 1893 гг.) – британский живописец, большая часть его картин представляет собой сумеречные и туманные городские пейзажи.

Ночной разговор

Все оказались живы и почти все – вполне себе здоровы. Агантий и Силантий отделались порезами, поскольку их сторона саней и приняла на себя удар чаерезов. Почти весь чай был утрачен – в свете фонарей он большими пятнами темнел на глубоком белом снегу. Собирать его в порезанные мешки не было смысла, но младший Внуков все же умудрился это сделать и, кажется, кое-что спас.

Анатолий перевязал порезы его старших братьев – раны были легкими и нуждались только в новых перевязках, да и сами братья уже чувствовали себя довольно сносно. Другое дело Дарья – она вся тряслась и никак не желала признавать, что опасность миновала. Мы оставили ее в возке Михаила и так покатили назад: Внуковы в своих