Другая сторона стены - Надежда Черкасская

вечер у Вари оставались внушительные запасы приличных блюд, к тому же, она приготовила кое-что по рецептам из своей вездесущей «Новейшей стряпухи», добавив к ним изыски из недавно где-то обретенной ею книги «Полный кухмистер и кондитер, или русский гастроном». Постный стол был сытным именно благодаря Варе и ее умению извернуться и сделать так, чтобы союз грибов и картофеля порождал истинные шедевры. Вот и на сей раз мы узрели невероятное торжество ее таланта в виде разварных белых грибов, картофельных котлет с шинкованными грибами, грибной суп и грибной масляный пирог, а еще яблоки с вареньем «в кафтане», клюквенный кисель, барбарисное желе, и, конечно же, пирожки с картофелем и сладкой морковью.

Батюшка восседал во главе стола, по левую руку от него, как почетный гость нашего маленького семейства, находился Залесский, в свою очередь, сидевший по правую руку от меня. С самых первых минут он принялся очень галантно ухаживать. Теплота дома, магическим образом исполненные блюда Вари, свет свечей и, конечно, ухаживания Залесского совершенно разморили меня. Как и на обеде с Розановым, я поймала себя на мысли, что вижу окружающую меня обстановку будто сквозь тонкую туманную завесу. На этот раз морок прошел быстрее – как только Михаил обратился ко мне с каким-то совершенно обыденным вопросом. Я встрепенулась – пелена исчезла, и вместо нее передо мной было открытое и чистое лицо Залесского.

– Так вы учились в гимназии здесь, в Пореченске? – повторил Михаил, очевидно, осознав, что я не расслышала его вопроса.

– Училась и окончила ее с медалью, – кивнула я, – и хотела бы еще поучиться хоть чему-нибудь.

– Это единственный вопрос, по которому Софья у нас большая вольтерьянка, – улыбнувшись себе в усы, сказал отец, – по вопросам же политики моя дочь, с позволения сказать, сущий Бенкендорф в юбке.

– О, в детстве я знавал Александра Христофоровича! Прекрасный был человек, так что сравнение лестное, – воскликнул Михаил. Мне показалось, что усы отца взлетели вверх.

– Так вы были знакомы? – удивленно воскликнул батюшка.

– Батюшка мой имел честь быть с ним знакомым. Сам я из Москвы, а в Сибири не так уж давно. – Так что сравнение и вправду дивное, Софья Николаевна, – сказал он, в очередной раз одарив меня своей прекрасной улыбкой.

– Так вот оно что… – выдохнул отец, – я-то гадал… Ведь мне долго никого сюда отправлять не желали – должно быть, не слишком-то стремятся люди ехать в наш Пореченск. Сначала, правда, телеграфировали, обещали какого-то помощника… такого же престарелого, как я! – он расхохотался, – но тут явились вы со своим согласием. Что же заставило вас, дорогой Михаил Федорович, решиться на такую дальнюю экспедицию? Ведь от Ирбита до Пореченска, почитай…сколько, Софьюшка?

– Верст восемьсот, – ответила я.

– Восемьсот! И вы, такой, не побоюсь сказать, почти юный человек.

– Не так уж я и юн, – усмехнулся Залесский, – мне двадцать четыре года.

– Но все же! – отец продолжал убиваться так, будто молодость Михаила уже потеряна среди наших холодных лесов. – А что, – он вдруг слегка прищурился, и мне показалось, что в его взгляде промелькнуло что-то, похожее на хитрость, – семья ваша вслед за вами приедет? Мне ведь о вас ничего не сообщили – всё второпях. Супруга, дети?

– Нет, пока, к большому сожалению, ни супруги, ни детей у меня нет. Придется обзаводиться всем этим богатством здесь, – с улыбкой ответил Михаил.

– Вот так-так! Далеко же вы забрались, – засмеялся батюшка, – ну да fortis fortuna adiuvat[3]. И всё же, как вышло, что вы здесь, в Сибири? Несколько дней назад был у нас на обеде Розанов, и вот он здесь оказался из-за семейных дел, а остался, потому как его всегда тянуло на восток страны, и в нем горит жажда исследований. А что же вас привело сюда?

Секунду стояла тишина. Мне показалось, что Ангел на миг помрачнел, словно тень какого-то горя легла на его безмятежное лицо.

– Во время недавнего восстания я видел много ужасного. Убитые священники в Западном крае, русские люди, которые сопротивлялись повстанцам… Один из моих близких друзей погиб в Польше при невыясненных обстоятельствах, и я узнал об этом лишь через несколько месяцев. Никто так и не понял, что именно с ним случилось. Знаю только, что он каким-то образом отстал от своего отряда и оказался в одном из поместий – там жили люди, которых потом сослали. Говорили, что хозяева поместья нашли его почти у входа – он был весь в крови. Кто это мог быть? Говорили, что еще три дня после этого он был жив, но так и не смог сказать ни слова. Врач, приехавший по просьбе ордината, не смог ему помочь. Хозяева были так добры, что успели привезти к нему православного священника, его исповедали, хотя говорить он не мог, и причастили, и похоронили его прямо в каплице фольварка! Хотел бы я поблагодарить этих людей… После того, как восстание закончилось, я решил, что хочу получить службу там, где наша страна только набирает свою силу. Решил, что хочу быть там, где нужно смотреть за порядком, где в особенности нужно ограждать людей от возможных бесчинств. Смелость или отчаяние, или какое другое чувство забросило меня в Сибирь? Но я здесь – и думаю, что всё не зря.

Мы с отцом молчали – внезапно перед нами открылась другая сторона этого веселого, полного жизни молодого человека. Трещали поленья в огромной изразцовой голландке в углу столовой, а за окном расстилался в бездонной темноте холодный поздний вечер.

– Я понимаю вас, Михаил Федорович, – осторожно начал отец, – я ведь и сам бывал в Польше, правда, в тридцатом году. Что творилось тогда! Повстанцы ведь не пощадили не то что наших, русских – даже своих поляков! Семь генералов – знаете ведь[4]. И ведь каковы истории их загубленных жизней – сами поляки, и почти все по молодости лет сражались за Костюшку, а потом – за Бонапарта, но жизнь-то отдали за Николая! Воистину неисповедимы пути Господни. А супруга несчастного генерала Гауке – Софья[5]! Возможно ли вообразить себе такое зверство, кем нужно быть, чтобы прийти к такому… Ведь это была женщина, и сколько у нее осталось детей!

Отец вздохнул и посмотрел куда-то в пустоту. Теперь молчали я и Михаил. Тени прошлого, истонченные другим миром призраки, проходили мимо нас, и мы видели их раны. Никого из тех несчастных людей я, конечно, не могла знать, но мне казалось, будто я вижу их – они встают передо мной, случайно или намеренно отдавшие свою жизнь за верность Государю, за принадлежность к какой-то