Другая сторона стены - Надежда Черкасская

– Что ж… за вашего друга! – отец поднял бокал вина, – и за тысячи тех, кто погиб в борьбе против мятежников, погиб за наших государей – будь то матушка Екатерина или незабвенный государь Николай Павлович. Или ныне здравствующий Александр Николаевич!

Мы осушили свои бокалы – я не очень любила красное вино, но выпить пришлось. По телу вновь разлилось тепло, но уже не то, которое вводило меня в ступор и делало мир размытым, а совершенно физическое и понятное.

– А вы, Николай Михайлович, – вдруг начал Залесский, – я много слышал о вас от начальства в Ирбите, и знаю, что вы тоже участник восстания, но предыдущего. И слышал, что вы когда-то были большой путешественник.

– Ах, это! – отец неопределенно махнул рукой, – да, приходилось, знаете ли.

– И все те любопытные вещицы в вашем кабинете – из путешествий? – поинтересовался Михаил.

– Да, в том числе, – отец улыбнулся, – ему явно было приятно то, что Залесский отметил его замогильную коллекцию.

Как это было не заметить! Склянки, кости, какие-то чучела, урны и даже весьма странные или просто очень старые украшения – хотя отец не был против того, чтобы я изучала его коллекцию, к некоторым вещам я приближалась с опаской, веря в то, что в них осталось что-то от предыдущих событий… или владельцев, о которых я мало что знала. Несколько историй отец мне рассказал: например, что знаменитую кость ему подарила старая крестьянка где-то в Бранденбурге. Крестьянка звала себя «сорбкой», и потом отец объяснил мне, что сорбы – это славянский народ, который первым пришел на земли, где сейчас живут немцы. Почему крестьянка рассталась с драгоценной костью, которая позволяет человеку стать невидимым – отец и сам не знал. Саквояж с вещицами, с помощью которых можно поймать вампира, отец умудрился купить у какого-то пьяницы-англичанина, который уверял его, что саквояж ему помог ровно двенадцать раз. Возможно, это было правдой, поскольку все склянки в нем были початы, а маленькие осиновые колышки выглядели так, будто уже успели побывать в чьей-то груди. Хотя мне всегда думалось, что их надобно оставлять в вампирской плоти, а не складывать обратно в саквояж. Что ж, возможно, там, где жил этот англичанин, не росли осины, и ему приходилось быть прижимистым! А может быть, он слишком много пил. Украшения отец обычно покупал на каких-то аукционах – они, как правило, имели таинственную историю: загадочное исчезновение владелицы рубинового ожерелья или что-нибудь в таком роде. Но была одна история…

– Хотел полюбопытствовать вот о чем. Когда мы были в кабинете, внимание мое привлекла одна вещица. Я вспомнил о ней сейчас, с началом обеда, когда Софья Николаевна появилась в этом дивном платье изумрудного цвета, – он с улыбкой посмотрел на меня, – я видел одно кольцо – оно блеснуло в свете свечей, и показалось мне… знакомым? Я не знаю, почему, но это так. Оно из серебра и выглядит, как рыцарский шлем с тонкими прутьями забрала, за которыми светится этот темно-зеленый изумруд.

– Да, есть такая безделица… – вдруг посерьезнев, кивнул отец, – но история, с ней связанная, право, совершенно мне до сих пор не ясна. Я, в общем-то, и сам по сей день не разгадал ни природы этой вещи, ни ее свойств, ни тех обстоятельств, при которых она ко мне попала.

Я вздрогнула, потому что знала эту историю – отец рассказывал мне ее всего один раз. Он сидел в своем кабинете, глядя на это кольцо, лежащее в темной бархатной коробочке, и говорил. Это было давно, но я запомнила этот рассказ, как самый странный из всех, что мне приходилось слышать.

И я замерла, глядя на отца. Расскажет ли он Залесскому то, что поведал мне, или сохранит всё в тайне, на ходу придумав какую-нибудь забавную небылицу. Другие люди, бывавшие у нас, считали коллекцию отца позволительным для его статуса чудачеством, но многие были суеверны и старались не интересоваться подробностями.

И отец заговорил.

– Это было в тридцать первом году, во время восстания – тогда я был еще молод, таких же лет, как вы, и тогда у меня тоже еще не было семьи. Стояла ранняя весна, все деревья были голы, и выглядели неприветливо, и мы с отрядом шли по неровным гатям, пытаясь пройти через болота и грязь. Это было тяжело, поскольку мы уже несколько дней преследовали повстанцев, но никак не могли нагнать их, а остановиться, как назло, было негде. Несколько раз мы заходили в крестьянские дома, лишь для того, чтобы напиться воды, но останавливаться на ночлег у крестьян подолгу не могли. Мы решили, что нужно добрести, наконец, до какого-нибудь фольварка – хозяином, конечно, мог быть кто угодно: повстанец или лоялист, но выбирать бы не пришлось ни нам, ни ему. И вот, однажды под покровом ночи, когда ветер завывал особенно сильно, и мы уже вконец выбились из сил, из-за густого леса показался дом. Ей-богу, он восставал из тумана, словно замок Отранто из книги Уолпола[6] – совершенно мрачный огромный дом, и при близком рассмотрении – совсем покинутый. Тут и там виднелись следы запустения – выбитые окна, прорехи в крыше, обветшалые двери – словом, ясно было, что здесь давно никто не живет, хотя над входом ясно был виден герб: как принято у поляков то была голова рыцаря в забрале и какие-то неизвестные символы – разгадать фамилию владельцев по гербу ни я, ни мои сослуживцы не могли. Мы не знали, кто владел этими землями, поскольку к тому моменту совсем заплутали и выбились из сил, к тому же, в дождях и туманах некоторые из нас простудились и чувствовали себя неважно. Но все же, даже такое обиталище было лучше, чем ничего, и мы решили остаться. Будь что будет! Да…будь что будет!

И вот, мы решили заночевать в первом этаже – нашли место, не тронутое водой из дыр в кровле, довольно сухое, но не такое уж и теплое – в большой зале возле камина, который сумели разжечь. После этого, конечно, стало намного лучше – весело трещал хворост, над ним поднимались искры, и нам становилось заметно легче. Тепло разлилось по телам, и я в какой-то миг испугался, что мы можем лишиться нашего привычного спутника – бдительности. Так и вышло.

Все мои товарищи по отряду уснули, а я, как человек, с самого детства не могший притерпеться к раннему сну и раннему же пробуждению, всё никак не засыпал, хотя и я чувствовал, что меня клонит ко