Другая сторона стены - Надежда Черкасская

– И чего это вы удумали, барышня, в контору-то ехать в такой мороз – мало вам забав дома? – занудно вопрошал Федот, кутаясь в свой темно-синий крытый тулуп и ерзая по облучку. Слова его, впрочем, были обращены даже не ко мне, а куда-то в воздух – казалось, его не очень интересовало, буду ли я ему отвечать.

– Что вам там, девице-то, в мужском доме? Там накурено, недотоплено и эти…нехристи шляются.

– Нехристи – это ты про кого? – удивленно спросила я.

– Да известное дело – он махнул рукой, описав в воздухе дугу, а потом перекрестился, – про ссыльных этих.

– Так почему же нехристи, если они тоже Христа Богом почитают? – спросила я.

– Да потому что колдуны! – воскликнул Федот и крякнул, – мы, барышня, люди простые, знаете ли. Может, чего и прямо не понимаем, но ухо востро держим. А то в городе вот что сказывают: будто одна торговка на ярмарке продала поляку булку, а монета, что он дал, через мгновение взяла да и испарилась – прямо у нее перед глазами.

– Так то, может, почудилось ей? – пробормотала я. – Или выронила, а всем сказала, будто ее заколдовали.

– Так-то оно и может быть, – согласился Федот, – Но народ-то не дурак. Даже если торговка с ума сдурела, то другое совсем хорошо видать – слишком уж тут их пригрели, этих ваших ссыльных. Провинились ведь, а все туда же – ведут себя, как баре, словно бы и не было ничего, да еще и так, словно нас чему-то научить хотят.

Я вспомнила Маргариту и ее отца – спокойного, вытянутого в струну, по сути, не поляка даже, а ополяченного западнорусского шляхтича. Сложно представить, что такой достойный и, очевидно, довольно скромный человек опустится до обмана торговки.

Затем перед глазами предстало усмехающееся лицо Маховского – вот этот уж точно мог и обмануть попытаться и еще что-нибудь сделать. Пусть торговка скажет спасибо, что не зарезал! Однако совесть заставила меня вспомнить о том, что пару недель назад я, оказавшись в безвыходном положении, все же получила от него помощь, хотя он и умудрился после этого оплевать имена моих государей. Словом, отчасти впечатления, которыми щедро делился Федот, могли иметь под собой твердую почву, но были совершенно категоричны сразу ко всем.

Я хотела еще послушать рассуждения Федота, но мы уже подъехали к зданию управы, где занимался своими запутанными и сложными обязанностями отец.

– Ждать вас, барышня, или во сколько-то вернуться прикажете? – спросил Федот.

– Может, через час вернешься? – спросила я, глядя на то, как яркий солнечный луч пронизывает голые ветви деревьев, переплетающиеся наш крышей управы.

– Отчего бы и не вернуться, – Федот пожал плечами, зевнул, крякнул и взмахнул поводьями.

***

Я иногда бывала в управе – конечно, скорее, от скуки, нежели по каким-то важным вопросам. Делать мне там было нечего, хотя отец не был против того, чтобы я узнавала уездные и губернские новости для того, чтобы составить свое мнение о каких-то событиях. Чиновником, конечно, мне стать не грозило – да, впрочем, этого уж я точно хотела бы меньше всего. Каким-нибудь врачом, как Розанов, быть может, я бы стала – впрочем, я не знала, смогла бы я выдержать то, что нужно резать людей. Кровь сама по себе меня никогда не пугала, и мне приходилось обрабатывать раны, но вот резать…! Если уж даже Розанов называл бистурии жуткими, то что было говорить обо мне?

Путь странствующей учительницы меня не прельщал – хотя это было достойное занятие, но у меня в нем не было такой необходимости, каковая бросила на эту опасную дорогу девицу из английского романа – Дженни Эйр[4]. История о ней хранилась у меня в книжном шкафу в нескольких томах «Отечественных записок» и, конечно, когда-то впечатлила меня – в особенности те ее части, где злая тетка запирает несчастную Дженни в жуткой комнате с красными обоями. Отец тоже прочел этот роман и многого в нем не одобрял, однако, мне читать не запретил.

Словом, доктором я себя не видела, чиновницей тоже, а о том, чтобы наняться гувернанткой к воспитаннице угрюмого помещика, и говорить не стоило. Монахиней меня не желал видеть отец, на купчиху я никак не походила. Оставалось одно – тайно начать писать романы и печатать их сначала под псевдонимом, а потом и под своим именем. То были смелые мысли, однако, я не стала бы первой женщиной на этом пути, к тому же, меня в стремлении найти себе занятие никогда не вела за собой революция, и став писательницей, я бы говорила о нашей жизни и прославляла Отечество.

Такие честолюбивые мысли роились в моем сознании, когда я шла по коридорам управы. Подходя к кабинету отца, я увидела двух молодых мужчин – по виду явно ссыльных, и стоявшего рядом с ними полицейского надзирателя. По виду поляков нельзя было понять, провинились они в чем-то или оказались здесь по каким-то другим вопросам. Я кивнула знакомому надзирателю и открыла дверь отцовского кабинета.

Отца в нем не было, зато так кстати обнаружился Залесский. Я тут же поняла, что он, должно быть, теперь занимает второй огромный стол в довольно просторном обиталище моего батюшки. Залесский что-то внимательно читал, а напротив него на стуле спиной ко мне сидела неизвестная фигура в расстегнутой черной собольей шубе. В тот момент, когда я вошла и скрипнула дверью, и Ангел, и фигура воззрились на дверной проем.

Неизвестный оказался молодым крепким мужчиной, которому на вид было не больше двадцати пяти лет. Когда он встал, то оказался куда ниже Залесского, но все же повыше меня, не стройный и подтянутый, как Залесский, который обладал сложением античного божества, а скорее, коренастый, как дуб, который выдерживает все ветра и бури. Выглядел он, как коренной сибиряк, чьи предки осваивали этот край, пока мои ставили подписи за Михаила Романова в душных палатах во время Земского собора. Черные глаза глядели с интересом, а темно-русая борода была подстрижена аккуратно и не без некоего легкого щегольства.

Залесский при виде меня, кажется, оторопел и потому даже не успел поприветствовать, когда неизвестный уже отвесил глубокий поклон и прогремел:

– Доброго дня!

Залесский в этот момент все же подобрался ко мне, слегка поклониться и поцеловать руку. Неизвестный же повернулся к Михаилу и, вскинув руки, сказал:

– Как бы кто сказал, что в вашем Пореченске прячут