Другая сторона стены - Надежда Черкасская

– … Да-да, вот этот самый гобелен, портретный, как видите. Один из моих предков – двоюродный брат деда, – донесся до меня голос отца. Я словно вырвалась из серебристого тумана, из леса, из своей такой близкой и все же далекой мечты.

– При Петре Федоровиче делали, никак? – поинтересовался Быстряев, – хотя сколько там того царствования Петра Федоровича было… – он махнул рукой.

– При матушке Екатерине такие портреты еще в ходу были, – ответил отец.

– Занятное мастерство и как тонко сработано! – Быстряев закивал головой, – сейчас уже такого и не встретишь!

В столовой все сверкало и блестело: и огоньки свечей, и начищенные канделябры, и посуда, и, конечно, улыбка Варвары, которая с неимоверной гордостью готовилась представить на наш суд свой очередной постный стол. Сегодня видов грибов было еще больше, что для поста всегда было лучшим выходом из положения – чем еще так наешься, как не грибами!

– Ну что ж, Сергей Петрович, помнится мне, когда мы с вами познакомились несколько месяцев назад, вы увлекли меня одним из ваших страшных рассказов. Дело было перед аудиенцией у губернатора. Так не изволите ли побаловать нас одной из ваших историй и сегодня? – спросил отец, глядя на нас с Залесским, который сидел по правую руку от меня. Это соседство, как и следовало ожидать, окончательно лишило меня покоя – мне казалось, что все валится у меня из рук, что я сейчас опрокину бокал на платье или что свеча упадет со стола от моего нечаянного движения рукой.

Быстряева не нужно было долго просить. Прокашлявшись и приосанившись, он слегка одернул лацканы сюртука:

– Ну что ж, извольте. Только уж не знаю, насколько история страшная, а все же… Семья моя обосновалась в Сибири в одно время с Ремезовым[8], и жили тоже в Тобольских краях. Звались они тогда «детьми боярскими»[9], но позже были переведены в городовые казаки – ну да, разговор не про это, не про бунташный[10]век, а про следующий. Дед мой в молодости жил там же – в Тобольске, и нес там казачью службу. Места суровые – такие же, как наши, зимой холодно, летом жарко, комары, мошкара, слепни. Кусала вас когда-нибудь наша сибирская мошкара? Вам, Софья Николаевна, дорогой наш адамант, настоятельно рекомендую летом ваше прекрасное лицо прикрывать вуалью, а то до греха недалеко. И девицам вашим тоже посоветовал бы, – он с улыбкой взглянул на Варвару и Татьяну, обе слегка порозовели и потупили взгляды.

– Дед мой рассказывал, да и со мной случалось. Пошел в лес, а там мошкара вьется – целым роем, черная, как чертова туча. Укусили несколько раз – да так, легонько, словно несколько иголочек укололи. И что же дальше? Утром просыпаюсь – глаза опухли, веки не поднимаются, все красные. В зеркало гляжусь – а там еще один персонаж Гоголя, не к ночи будь помянут.

– Так что же там с вашим дедом? – напомнил отец, очевидно, уже зная способность Быстряева перепрыгивать с одной истории на другую.

– А что с моим дедом?… Ах, да! – он хлопнул рукой по столу, – Его тоже мошкара покусала.

– Нет, вы, дорогой Сергей Петрович, говорили о какой-то истории, произошедшей в Тобольске. Мошкара – это, безусловно, очень страшно, но мне думалось, у вас в запасах имеется какая-нибудь сибирская гоголевщина.

– Ах это! – он порывисто взмахнул рукой, – конечно. Только это не с моим дедом произошло, а с отцом. Вернее, не с ним, но ему рассказывали соседи. Много в Тобольске деревянных домов, в одном таком доме жил по молодости мой отец – был он тогда молод и еще не женат. И было на его улице множество похожих домов. И жил там, немного в стороне от всех мужичок один – земли у него много было, и он за несколько лет до всей этой истории неожиданно для всех начал заниматься пчеловодством. Это сейчас кажется, что дело это более или менее простое, а тогда в Сибири мало где удавалось пчел укоренить. В конце восемнадцатого века пробовали – да пока бедные пчелы до Алтая доехали – померли… Кормов не было. Ну, так вот, занялся этот мужичок пчелами. Все ходил за ними, холил, лелеял, корма им какие-то дорогие и тайные добывал. И стали пчелы, наконец, приносить мед. Конечно, тут к мужику соседи повалили – мед мало того что был сам по себе, так еще и вкусный получился. И все шло хорошо, пока однажды не начали происходить странные вещи. У мужика этого была на его земле некая постройка – что-то вроде кладовой, в которой он держал собранный мед, и в какой-то момент он стал понимать, что мед оттуда понемногу пропадает. Ну, что делать? Решил он ночью пойти в дозор. Притаился неподалеку от кладовой, в руках ружье – на случай, если там какие-то лихие люди окажутся. Ночь была ясная, лунная, звезды светили – и тишина. И вдруг, видит мужик, как по небу перед глазами р-раз – и в одну сторону что-то черное пролетело. Он подумал: может, почудилось? Стал дальше ждать, и тут – р-раз – и снова что-то по небу пролетает, словно тень черная, только в другую сторону. Через несколько мгновений и в третий раз пролетело. Тут мужик сначала дернулся, думал выстрелить – и дело с концом, но помедлил, а вместо выстрела стал молитву читать. И только он прочел до конца девяностый псалом, как видит: что-то темное рухнуло на землю. Тут он решился, встал, подбегает, а там лежит его сосед – а в руках у него две крынки с медом.

– Но как же это? – удивился отец, – что, сосед его колдуном был?

– Кто же его разберет? – задумчиво сказал Быстряев. – Мне думается, что именно колдуном, ведь он летал, а разве нормальный человек может летать по воздуху? К тому же, повалила его именно молитва, слово христианское! Потому он колдун – не иначе.

– Страшные дела творятся иной раз, – кивнул отец, – и что же дальше было с этим человеком? Наказали его как-то за это воровство?

– Как наказали – не помню, но что-то было, – задумчиво протянул Сергей Петрович, – однако, помню, как моя матушка вот что рассказывала. Когда отец на ней женился и привез ее в тот свой дом в Тобольске, они как-то раз встретили на улице того колдуна. И матушка моя говорила, что у него были очень уж страшные глаза – водянистые и затуманенные, словно у утопленника какого-то. А вот вам еще история – странная очень, но и страшная тоже.