Другая сторона стены - Надежда Черкасская

Залесский, вытянувшийся в струну, слегка кашлянул, выдержал паузу и, улыбнувшись, ответил:

– Может быть, адаманты никто не прячет, а они сами выбирают, кому показываться.

Пока я, еще не отошедшая от мороза, раздумывала, могу ли принять это за комплимент, Михаил, указав мне на собеседника, представил его:

– Сергей Петрович Быстряев, чиновник главного управления Западной Сибирью. Сам я, правда, вижу Сергея Петровича так же, как и вы, впервые. Приехал к нам по важному делу, в том числе, с донесениями, а батюшка ваш отбыл ненадолго. И вы, Сергей Петрович, знакомьтесь. Софья Николаевна Кологривова – дочь Николая Михайловича.

Сергей Петрович снова отвесил мне поклон, затем, при всей своей комплекции, умудрился ловко подобраться ближе и завладеть моей рукой для поцелуя. Я же не отрывала глаз от Залесского, который с таким напряжением в лице уставился на мою ладонь, словно отсчитывал доли секунды, которые Быстряев посвятил соблюдению этикета.

Когда весь церемониал был довершен, и мы с Ангелом выдохнули, Быстряев распрямился и продолжил задавать вопросы:

– А что, быть может, мне остаться в Пореченске на пару дней? Авось и мне захочет показаться какой-нибудь брильянт!

– Что-то уж вы слишком быстро, Сергей Петрович, перешли с разговоров о ссыльных на брильянты, – Залесский подвел меня к еще одному креслу, стоявшему напротив его стола, поставил его поближе к себе и предложил мне сесть.

– Ай уж мне эти ссыльные! – Быстряев махнул рукой, – сколько еще о них можно говорить! А ведь они даже в мое ведение не входят, а все туда же – приходится и ими заниматься. Но вы все эти слухи проверьте, – он ткнул пальцем в какую-то бумагу, лежавшую на столе у Михаила, – моя бы воля – я бы особо вредных сослал в совсем уж дальний край.

– Так может, среди них тоже адаманты имеются, – усмехнулся Залесский и тайком подмигнул мне. Я едва сдержалась, чтобы не засмеяться.

– Какое уж там – адаманты! – громко воскликнул Быстряев. Так-то оно так – может, и есть красавицы, не спорю, все мы люди грамотные – Гоголя читали. Ну а до чего та красота Андрия довела, позвольте узнать? То-то же. Вот потому я с дамами ссыльными осторожничаю – никаких поисков адамантов среди них не произвожу, и вам не советую, хотя вы, кажется, и не в поиске, – прогрохотал Сергей Петрович. Ангел улыбнулся и приготовился к продолжению тирады, а довольный тем, что его слушают, Быстряев продолжал:

– Оно ведь как бывает: давеча слышал я одну историю, случилась она прямо у нас под носом – в Тюкалинске[6]. Сыну почтмейстера вздумалось влюбиться в девицу из ссыльных. А ссыльная она была не потому, что вместе с отцом и всей семьей поехала, а, говорят, сама участвовала в мятеже. У нас ведь как повелось – есть такие поляки, которые женились на наших русских крестьянках, и церковь, и даже власти это в иных местах одобрили. Может, конечно, они хитрят и хотят благосклонности властей, а может, и правда здешняя жизнь им пришлась по нраву, и наши девицы сделают их поспокойнее. А вот чтобы польские женщины за наши русских выходили – это случай редкий. А все почему? Я думаю, что они ведьмарки, и весь тут сказ.

– Так что же с сыном почтмейстера, позвольте узнать? – заинтересовался Залесский.

– А что с ним? Девица вскружила ему голову, околдовала, он захотел жениться. Родители его были против. Он поругался с отцом, тот вспылил и приказал забыть ссыльную, а сын ни в какую – уйду, говорит, к ней жить в ее избушку. Ушел – а она его не приняла. Что ей надо было – одному Богу известно. Вот он взял – и утопился в полынье. Заморочила ему голову, стало быть.

– Трагедия, – Залесский кивнул, – но случилась от недосказанности. Людям стоит больше говорить друг с другом, чтобы до таких грехов не доводить. А вы что думаете, Софья Николаевна?

– Я с вами согласна. Родителей, конечно, понять можно. Но можно понять и сына. Девицу ту я, правда, ни осудить, ни поддержать не могу, поскольку не знаю всей правды истории. А недосказанность, как вы выразились, до добра не доводит. Но вы, Сергей Петрович, кажется, что-то говорили о слухах, которые надо проверить? – я взглянула на бумаги, лежавшие на столе Михаила.

– Ах, эти! – Быстряев посмотрел на них, потом на Залесского, – впрочем, барышне тоже следует поостеречься. Ходят по Сибири слухи… я бы назвал это «шапочным заговором» и посмеялся, кабы не было все так серьезно. Так вот, в нескольких городах кое-что заметили и прислали бумагу. Поговаривают, что ссыльные составили целую заговорную сеть, мол, даже какие-то комитеты организовали и измыслили осуществить месть за то, что мы подавили мятеж. По слухам, они собираются поджигать дома и управы, а затем начнут охоту на представителей власти. Конечно, к этому заговору принадлежат не все, и кто-то выяснил, что ссыльные-де, которые под него подписались, носят шапки с пуговицами, на которых выгравирован орел – но это те, которые сами во время восстания были в инсургентских отрядах. Те же, которые их поддерживают, но военными не были, а были, к примеру, какими-нибудь сочувствующими, они носят шапку с козырьком, к которому пришита белая полоса[7].

Я задумалась, силясь вспомнить, видела ли я на Маховском хоть какой-то головной убор, но, как назло, все два раза, что я его лицезрела, он щеголял без шапки.

– Вот новая напасть! – вздохнула я. – И что же, слухи эти хоть чем-то уже подтверждаются, или нам стоит ждать их проявлений?

– Пока ничем, кроме того, что в Кургане заметили, что ссыльные по каким-то своим делам производили собрания. Но в разных городах замечали на них такие отличительные знаки на шапках. Так что и вам в Пореченске следует быть внимательнее, так-то.

– Постараемся, будьте покойны, – Залесский нахмурился и снова стал читать бумаги с донесениями. Я же, стараясь остаться незамеченной, смотрела на его напряженный взгляд, на то, как слегка потемнели прекрасные глаза.

Из мира мечты меня выхватил скрип открываемой двери – в проеме показалась подтянутая фигура моего батюшки. Михаил и Сергей Петрович тут же вскочили со своих мест.

– У нас гости, как я погляжу, – улыбнувшись, сказал отец, – Сергей Петрович, кажется, – он подошел к Быстряеву и протянул ему руку, и тот пожал ее.

– Он самый, ваше высокоблагородие! Привез срочные донесения по вопросам ссыльных.

– Весьма рад вас видеть здесь. И что же, – он обратился к Залесскому, – требуют донесения нашего с вами беспокойства?

– Как