Зарубежный детектив-2026-8 - Кит Даффилд

концов разрыдалась. Малкольм принялся успокаивать ее, а я тем временем дала Мелани немного воды и шоколадку, которую нашла в ее рюкзаке. Мне доводилось видеть, как во время еды миссис Уорд нехотя изучает содержимое тарелки, и это выглядело так, словно она привередничает. Однако, взяв Мелани за руку, я почувствовала, насколько тонкое у нее запястье. Минут через десять или около того ее щеки наконец-то снова порозовели, и, когда она прикрикнула на суетящегося Малкольма, который принес ей еще одно одеяло, стало окончательно ясно, что с ней все будет хорошо.

– Анна, вы как? – спрашивает Малкольм. – Выглядите не очень.

– Все в порядке, – отвечаю я, но тут же предательски зеваю.

Мелани слегка приподнимается на локте:

– Поспите немного. Мы договорились, что вы сегодня отдыхаете.

– Но скоро уже обед.

– Мы оставим вам что-нибудь.

– Скорее всего, у нас будет только суп, – встревает Малкольм и быстро добавляет: – Не то чтобы я жаловался, конечно.

– Хорошо. – Я перевожу взгляд на Кэти. Она сидит в кресле у двери, обхватив колени руками. Ее глаза до сих пор красные от слез, но, к счастью, сейчас она уже не плачет. Я встаю с кровати и снова обращаюсь к Малкольму: – Вы же не станете затевать с Тревором конфликт после сегодняшнего недоразумения?

– Да куда ему, – иронично говорит Мелани.

В своей комнате я даже не трачу времени на переодевание. Просто запираюсь, валюсь на кровать и поворачиваюсь на бок лицом к двери. Со смерти Дэвида прошло меньше суток, я ужасно устала, и морально, и физически, но все равно никак не могу уснуть. Только лежу и жду, что дверная ручка вот-вот повернется и кто-нибудь распахнет дверь. Разумеется, я понимаю, что это невозможно. Все ключи – и оригинальные, и запасные – лежат у меня в кармане. Но все же прошлой ночью кто-то смог отпереть мою комнату, и я почти на сто процентов уверена, что надпись на запотевшем стекле – дело рук того же человека. Мне очень хочется верить, что Кэти здесь ни при чем, но если не она, то кто? Может, кто-то открыл дверь еще до того, как Кэти пришла ко мне? Но зачем? Чтобы стоять и смотреть на меня, пока я сплю? От такой мысли по спине пробегает холодок, и я закутываюсь в одеяло.

Кто бы это ни был, он мечтает отомстить за аварию. Хочет, чтобы я страдала.

Я готова во все горло прокричать: «Простите меня за тот день! Простите, что убила их. Мне так жаль, что они погибли. Если бы я только могла вернуть их. Отмотать время назад. Я сделала бы все, лишь бы они были живы. Я…»

Внезапно меня осеняет.

Нет, этот человек не хочет, чтобы я страдала. Не хочет, чтобы я просила прощения. Он жаждет моей смерти. Подталкивает меня к самоубийству. Только это его утешит.

Я утыкаюсь лицом в подушку, но Фредди и Питер так и мелькают перед глазами.

Что, Анна, пытаешься уснуть после всего того, что ты натворила?

Зажимаю уши руками, но все равно слышу:

Ты сделала это, Анна, ты разрушила наши жизни.

Я качаю головой. Мне так жаль. Вот бы той аварии не было. И вы бы не умерли.

Однако мы умерли, Анна…

Я хватаюсь за подушку, прижимаю мягкую белую ткань наволочки к лицу, чтобы хоть немного заглушить судорожные рыдания. Пусть все это кончится. Пожалуйста, пожалуйста, хватит.

Я плачу. В горле начинает саднить, мне становится тяжело дышать. Швырнув подушку в другой конец комнаты, я ожесточенно колочу по матрасу. Колочу до тех пор, пока наконец не падаю на кровать, совсем выбившись из сил. Свернувшись калачиком, я неподвижно лежу, дыхание то и дело сбивается, сердце бешено стучит. Мои глаза открыты, но я ничего не вижу. Ни на что не смотрю. Просто пялюсь в пустое пространство между кроватью и шкафом. Пространство между мной и всем остальным миром.

Я лежу, глядя в никуда, до тех пор, пока мое правое плечо вдруг не начинает ныть. Я стараюсь не думать об этом. Вот бы лежать так вечно, без всяких чувств, без движений. Но боль нарастает, она впивается в мои мышцы и кости, а внутренний голос все громче и громче твердит: отомри, тебе нужно повернуться на другой бок.

Краем глаза я замечаю, что экран моего мобильника, лежащего на прикроватной тумбочке, горит зеленым. Хватаю телефон, случайно сбивая на пол стакан с водой. Но нет, никаких сообщений или пропущенных звонков. Только уведомление от «Самсунг Хелс»[228] о том, что на этой неделе я не выполнила свой план по двигательной активности. В правом верхнем углу экрана по-прежнему нет значков мобильного сигнала и доступа к интернету. Я выдвигаю ящик тумбочки, чтобы убрать телефон куда подальше, и вдруг вижу внутри то, чего не было там в прошлый раз. Эта вещь абсолютно точно не моя.

Надев резиновые перчатки, Джо склонился над унитазом. В одной руке он держит вантуз, в другой – разогнутую вешалку для одежды. Пол уже вытерли от воды, а вот засор, судя по всему, устранить пока не удалось. Джо мельком смотрит на меня через плечо и резко кивает головой:

– Наверное, вам будет лучше прийти, когда я здесь закончу.

– Мне не нужно в туалет. У вас найдется время для разговора?

Он хмурится:

– А подождать это не может?

– Боюсь, что нет.

– Ладно. – Выпрямляясь, он тяжело вздыхает. – Скоро буду, только приведу себя в порядок.

Я показываю в сторону гостиной:

– Подожду вас там.

Через пять минут Джо появляется на пороге комнаты. Рукава его рубашки все еще закатаны, но перчатки он снял.

– В чем дело?

Он садится в кресло напротив и подается вперед.

Я разжимаю руку.

– Случайно, не ваше?

Джо бросает взгляд на мою ладонь, где на листке бумаги лежит вытянутая пластиковая трубочка с колпачком.

– Это же шприц.

– Да, я знаю. В инструкции написано, что в нем инсулин.

– Инсулин? – Джо вытаскивает из-под шприца сложенную бумажку, читает и тут же меняется в лице. – А это вы видели?

Он указывает на фразу, выделенную ярко-желтым маркером:

Может привести к летальному исходу.

Разумеется, видела. Обнаружив это, я с ужасом захлопнула ящик. Очередное послание от моего мучителя. Очередное напоминание о том, что он хочет моей смерти.

– Где вы его нашли? – спрашивает Джо.

– Это ваше?

– Что? Нет. – Он смотрит на меня с искренним недоумением. – Я пользуюсь кассетами. Помните, вы же сами видели коробочку, когда убирались в моем номере?

– Да, но я подумала,