Кровавый навет - Сандра Аса

Поскольку альгвасилы во всем помогали алькальдам, эти первые были крайне недовольны тем, что такая жертва не предполагала вознаграждения. Но, несмотря на тяжелый и неблагодарный труд, алькальды и альгвасилы жили надеждой на то, что выжженная пустыня когда-нибудь превратится в эдем: в один прекрасный день кто-нибудь наверху сочтет, что они вдоволь намучались, и отправит их на повышение. А пока в отместку за нужду и лишения они усердно стригли шерсть.

Отправляя правосудие, они выносили решения в пользу наиболее щедрых; палатки уличных торговцев, не желающих их подмазать, описывали, минуя тех, кто вовремя раскошелился; проверяя цены, позволяли тем, кто сумел вовремя подольститься, округлять сумму в большую сторону; выясняли, соответствуют ли прилавки правилам, не беспокоя торговцев, уплативших комиссию «за неудобства», и взимая штраф с тех, кто платить не желал; расследуя ночные потасовки, договаривались с приставом и подтверждали версию самого сговорчивого; в тюрьме подстрекали матерых уголовников устраивать взбучку новичкам, чтобы взбаламутить оставшихся на свободе родственников и содрать с них кругленькую сумму за «безопасное проживание в камере». Они также вершили прочие злодейства, коим не было счета, не без причин вызывая у горожан сильнейшую неприязнь, которая распространялась и на алькальдов, и на альгвасилов.

– А в довершение всего нам приходится терпеть оскорбления и упреки, – бормотал Торрес, протягивая руку за пятым по счету оладышком. – Эти невежды называют нас мошенниками и ворами. Что они понимают? Мы вкалываем от зари до зари, не получая за это ни реала! Что нам еще остается? Грызть сухари? Неужто они вообразили, что мы питаемся манной небесной?

Вошел секретарь, и Торрес перестал ворчать.

– Смотрите, сеньор, что я нашел. – Секретарь протянул Торресу послание, написанное на замызганном клочке бумаги. – По виду сущий мусор, но на обороте написано имя вашей милости.

Торрес развернул листок, разгладил его и углубился в чтение, что потребовало некоторых усилий: оказалось, что бумага измята и порвана тупым пером, чернила смазаны, а почерк до того неразборчив, что понять содержание стоит большого труда.

– Бог мой! – воскликнул он, завершив чтение. – Кто это написал?

– Не знаю. Письмо было пришпилено к двери. В нем что-то серьезное?

– Весьма! Здесь указывается местонахождение тела Канделы Боусы.

– Тела? Так, значит…

– Она мертва. Я был уверен, что мы не найдем ее живой. Немедленно выпишите ордер и сообщите алькальду казарм Сан-Мартин, что мы отправляемся к Горелой мельнице.

– К Горелой мельнице? – пробормотал секретарь. – Да там черт ногу сломит! Уже темно, снег валит, река разлилась. Это очень опасно. К тому же дневной патруль только что завершился, и альгвасилы еле волочат ноги от усталости. Вряд ли им придется по душе ваш приказ.

– У вас все? – нетерпеливо осведомился Торрес.

– Умоляю вас хорошенько подумать, сеньор. Задержка жалованья и так натянула струну, а неразумный поход может ее порвать.

– По-вашему, это неразумно – пытаться раскрыть преступление, которое держит в напряжении казармы Мадрида, а заодно и всех его жителей, готовых плевать на землю, по которой ступают алькальды и альгвасилы?

– Нет, сеньор, однако весьма неразумно, получив замызганное анонимное послание, требовать от измученных и замерзших людей, давно не получавших жалованья, рыскать себе на погибель между скал ночью, во время вьюги, – не сдавался секретарь.

– Эта записка позволяет раскрыть безнадежное и запутанное дело, и я не намерен пренебрегать ею только потому, что ее не перевязали шелковой ленточкой и не принесли на подносе. Если люди устали и озябли, пусть сядут к жаровне и согреются. У меня тоже дел невпроворот, я весь день провел на ногах, не получив ни одного паршивого мараведи, но при этом не жалуюсь.

– Давайте проявим благоразумие и дождемся рассвета.

– А что, если сегодня девица лежит в указанном месте, а завтра исчезнет? Записку мог написать убийца, преследуемый угрызениями совести, – вдруг он вскоре раскается в своем порыве и перепрячет тело? Мы не может этого допустить. В Алькасаре знают, что народ возмущен, и Совет Кастилии ежедневно требует от нас достижений. Нас предупредили, что либо мы успокоим стадо, либо они сами возьмутся за дело. Помните, что произошло в прошлый раз, когда Совет Кастилии вмешался в работу Палаты алькальдов?

– Они увеличили число патрулей, – неохотно признал секретарь.

– Именно. Даю слово альгвасила: если меня будут чаще посылать в ночные патрули, я сменю жезл алькальда на мотыгу и займусь земледелием. Я готов гнуть хребет, получая взамен жалованье и право на сон. А сейчас довольно споров, выполняйте мой приказ. Чем скорее мы выступим, тем скорее вернемся.

– Будь по-вашему, сеньор. Я возглавлю отряд.

Ранним утром Хуан Торрес, его секретарь, алькальд казарм, в чье ведение входил приход Сан-Мартин, и дюжина альгвасилов вышли на дорогу, ведущую к Горелой мельнице. Следуя вдоль оврага, они двигались по одному; ветер дул с такой силой, что приходилось пригибаться к конским шеям. Снежные заносы настолько затрудняли продвижение лошадей, что в конце концов все спешились и продолжили путь пешком.

Дойдя до упомянутой в послании штольни, Торрес остановился и посветил вниз, но повсюду виднелся только снег, и старший альгвасил недоверчиво выгнул брови.

– Пусть двое спустятся и обследуют дно, – приказал он. – Мы останемся наверху и будем держать веревку.

Не имея ни малейшего желания углубляться в зловещую яму ночью, когда небо грозило похоронить их под белым покровом, альгвасилы переглянулись в надежде, что какой-нибудь храбрец вызовется сделать это добровольно.

– Чего испугались? – нетерпеливо спросил Торрес. – Разве я заставляю вас лезть в преисподнюю? Я всего лишь приказал двум опытным стражам порядка благородного города Мадрида спуститься в безобидную штольню, и что я вижу? Кучку обделавшихся от страха трусов. Вот каковы мы в деле!

Поскольку «опытные стражи порядка благородного города Мадрида» благоразумно хранили молчание, Торрес возмущенно фыркнул и обратился к алькальду:

– Дон Нуньо, учитывая то прискорбное обстоятельство, что поведение наших славных защитников порядка не вызывает ничего, кроме смеха, я сам полезу в штольню.

– Вперед, дон Хуан, – отозвался алькальд. – Сереседо, полезайте с ним вместе.

– Но, ваша честь… – Полицейский побледнел от испуга.

– Никаких «но»! Обвяжитесь веревкой, возьмите две лопаты и приступайте!

Торрес и дрожащий Сереседо достигли дна канавы, потерли трут о кремень, зажгли свечи в фонарях и принялись сосредоточенно копать. Вскоре из грязи и раскисшего снега, которые просочились сквозь их сапоги и замочили им ноги, показалась посиневшая неподвижная рука.

– Смотрите, капитан! – воскликнул Сереседо.

– Вижу.

Торрес подошел ближе и оперся на лопату, чтобы лучше изучить находку, а заодно отдышаться.

– Боже правый, – пробормотал Сереседо, трясясь больше от страха, нежели от холода. – По-моему… это рука мертвеца.

– Разумеется, это рука мертвеца! – проворчал Торрес с мрачным видом человека, видевшего на