Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 - Лен Дейтон

Впрочем, Фрида знала, почему она приняла участие в движении Сопротивления. И если она и задала себе вышеприведенный вопрос, то исключительно риторически. У нее было много причин для того, чтобы не оставаться в стороне от борьбы против нацизма, хотя ей иногда и казалось, будто она играет какую-то роль во второсортном голливудском фильме. И главной причиной являлось ее еврейское происхождение. По нацистскому определению, она принадлежала к Mischling Ersten Grades – смешанной расе первой категории. Ее отец был евреем, а мать – арийкой. Мать осталась в Соединенных Штатах. Точнее, Фрида покинула ее там после того, как отец несколько лет тому назад покончил жизнь самоубийством: выбросился из окна здания страховой фирмы в Коннектикуте, в которой работал. Сделал он это потому, что жизнь для него стала невыносимо тяжелой. Ее еврейская половина ненавидела нацистов за их расизм, за то, что они творили с евреями, систематически «очищая» от них немецкое общество.

Сама Фрида, пользовавшаяся покровительством Геббельса «еврейка», имевшая к тому же американское гражданство, могла тем не менее ездить куда угодно, и за ней никто не следил. И однако же она просто не представляла себе своей жизни без участия в движении Сопротивления, в которое включилась бы и в том случае, если бы у нее и не было столь высокой протекции. Что же касается благосклонного отношения к ней со стороны главы пропагандистского аппарата, то все это вышло само собой. Этот всемогущий вельможа, побывав как-то на ее выступлении в Берлине, разузнал все о ней, и она как бы стала его маленькой прихотью. Никаких сексуальных притязаний, хотя считалось, что доктор Геббельс – мастер в подобного рода делах; Фриде отвели роль лишь одного из объектов его пропагандистской кампании.

Но, помимо Фриды, был еще и Эмиль. Благородный, добрый, наивный Эмиль. Скрипач, который учился вместе с ней в консерватории. Она никогда не забудет той ночи, когда он провожал ее после концерта, в котором оба они выступали. Стояла весенняя пора, воздух был напоен запахом сирени, и все, казалось, предвещало каждому из них блестящую карьеру. Недавно состоялось их публичное выступление, и пресса хорошо приняла его. В общем, все обстояло прекрасно, как вдруг они встретили группу пьяных эсэсовцев, возвращавшихся, по-видимому, со своего сборища в какой-то пивной. Они приняли Эмиля – католика-интеллектуала из Зальцбурга – за еврея, а ее, в коей и в самом деле текла еврейская кровь, – за златовласую арийскую богиню, которую отважился провожать этот «жид». Для начала они сломали ему очки. Потом, когда он попытался защищаться, искорежили его скрипку и переломали пальцы. И били и били ногами его простершееся на асфальте тело, пока он не потерял сознание. И сейчас в голове бедного Эмиля, помещенного в какой-то санаторий в западной части страны, все еще царит полумрак.

Да, у нее достаточно было причин ненавидеть нацистов и делать все, что в ее силах, чтобы сокрушить их власть.

А ведь к тому, о чем уже говорилось выше, надо прибавить и Вольфа. Ее Вольфа. Ее любимого Вольфа…

Стоило ей только произнести это имя, как она вновь ощутила боль утраты. Это было старое, хорошо знакомое ей чувство. Теперь, когда с тех пор прошло целых четыре года, она может провести полный день, не убиваясь о нем, а то и вовсе не вспоминая его. Это был ее пылкий молодой любовник. И еще – революционер. Он познакомил ее с революционными теориями и обучил искусству любви. Но четыре года назад нацисты арестовали ее возлюбленного и подпольщика и бросили в концлагерь Дахау, где его ждала верная смерть. Первая любовь бывает у человека только одна. И она вот уже четыре года оставалась верна своей первой любви.

Отсюда и прозвище Пуриссима, которым наградил Фриду Константин. Ее друзья и знакомые музыканты частенько намекали ей грубовато на обет безбрачия, который исполняла она с тех пор, как Вольфа забрали после аншлюсса, когда Австрию присоединили к рейху.

Она и впрямь – Пуриссима. Но не монахиня, как они считают все. Просто за все эти четыре года она не встретила мужчину, который сравнился бы с ее Вольфом. Фрида глубоко страдала, понимая в глубине сердца, что ее траур рано или поздно должен закончиться, о чем говорил ей и Ян Цезак. Любить только клавиатуру рояля она не сможет.

Прошло уже довольно много времени, подумала она. Ее поклонники, наверное, ждут у служебного выхода. Она могла представить их себе: в основном это молодые прыщавые девчонки, которые, учась игре на пианино, воображают, что в один прекрасный день достигнут тех же высот, что и Фрида. Она была их путеводной звездой, их маяком.

Набросив на себя любимое манто из персидского каракуля и захватив свой вместительный кофр, она вышла в коридор. Рабочие сцены катили огромный рояль «Бехштейн» за кулисы. У нее появилось такое ощущение, будто ее музыкальная карьера – дело далекого прошлого. Как ей узнать, что ждет ее за наружной дверью? Фрида вспомнила, как охарактеризовал ей Цезак человека, который следил за ним: «Это высокий парень. Одет словно профессор. Ты узнаешь его по скрипучим башмакам. Судя по всему, он из криминальной полиции».

Фрида медленно открыла дверь служебного выхода. Снаружи толкались ее поклонники. Девушка кивнула приветственно им. Толпа разразилась аплодисментами. То, что увидела юная пианистка, или, вернее, то, чего она не увидела, повергло ее в ужас. Цезака не было среди этих людей.

«Смешивайся с толпой, – не раз учил он ее. – И никогда не опаздывай. Тебе ни к чему обращать на себя внимание, старайся держаться в тени. Учись сливаться с окружающей средой. Это – одна из заповедей хорошего курьера. По-настоящему хороший курьер отличается от посредственного тем, что этот последний живет недолго».

Цезак, если только он сам придерживается своих правил, должен был бы быть уже здесь. Значит, случилось что-то неладное. Но Фрида как ни в чем не бывало, словно не разрывал ее изнутри панический страх, подписывала протягиваемые ей программки и переплетенные в кожу альбомы для автографов.

«Другу-поклоннику. С уважением Фрида Лассен».

Воспроизводя один и тот же текст на новых и новых программках, она все никак не теряла надежды увидеть краем глаза Цезака с его программкой и конвертом.

Но, подписывая десятый автограф, она поняла, что это безнадежно. Старик Берндт, швейцар, несший вахту у служебного выхода, уже вызывал для нее такси. Вот и последний автограф подписан, а Цезака нет. Теперь у нее к чувству страха примешивалась глубокая печаль: что-то стряслось с ним, раз он не