Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 - Лен Дейтон

Но она больше не слушала его. Ее взгляд был устремлен куда-то в прошлое.

– Послушайте, фрау фон Траттен, я решил сообщить вам о гибели мужа, чтобы этого не сделал какой-то совершенно чужой для вас человек. А теперь я вижу, что никто не смог бы сделать это хуже, чем я. И поверьте, мне очень нелегко. Не могли бы вы мне помочь? Не был ли генерал болен? Не совершал ли странных поступков? Не было ли у него подозрительных посетителей?

Она печально покачала головой.

– Теперь мне надо думать только о воссоединении с ним. Только о воссоединении и ни о чем другом.

Стало ясно, что сегодня он от нее так ничего и не узнает.

– Есть здесь кто-нибудь, кого я мог бы позвать к вам?

Она отрицательно мотнула головой.

– Может, пригласить сюда вашу горничную?

– Да-да, пришли ее сюда… Пожалуйста… Я совсем позабыла о твоем кофе…

– Все в порядке… Не беспокойтесь…

Она опять подняла на него свой взор. Ее губы скривились в жалкой улыбке, будто она попыталась безуспешно вернуть себе прежний уверенный вид.

– А ты изменился, Паганини. Это прозвище уже не подходит тебе.

– Оно и понятно: с тех пор ведь прошло двадцать лет.

– Да, целая вечность, – согласилась она. – И даже больше того.

Он кивнул.

– Война…

– От нее никуда не денешься.

Но оба они прекрасно понимали, что время и прочее все тут ни при чем. Просто Радок утерял свою доброту и благожелательность. Фрау фон Траттен, несмотря на постигший ее удар, сразу же почувствовала произошедшую в нем перемену.

– Так я пришлю к вам служанку, – сказал Радок, бросая прощальный взгляд на фрау фон Траттен.

Она казалась ему теперь такой маленькой, такой беззащитной. Когда-то давным-давно Радоку хотелось, чтобы с фрау фон Траттен сбили в конце концов спесь. Он не мог простить ей предательского, как казалось ему, отношения с ее стороны к себе, а также ее стремления разрушить его любовь и саму жизнь. Он желал бы увидеть ее наказанной за то, что она постоянно напоминала ему, что он – сын грязного, ничтожного, безродного иммигранта и его место – по другую сторону барьера от таких людей, как фон Траттен. Четырнадцатилетний же Радок наивно полагал в ту пору, что он такой же, как они. Но видеть сейчас, как страдает она, радости ему не доставило. Почувствовав, что его руки снова начали дрожать, он молча удалился.

Горничную Радок застал в гостиной. Она вытирала пыль с безупречно чистой поверхности комода из красного дерева.

– Вы все слышали. К фрау надо кого-то послать. Может быть, у нее есть какая-нибудь близкая подруга?

Горничная Матильда попыталась было объяснить, что она и не думала их подслушивать, но Радок сделал нетерпеливый знак головой:

– Идите сейчас же к ней, помогите фрау. Я сам найду, как выйти.

Он спустился по лестнице, по-прежнему скрипя ботинками, и, пройдя мимо «даймлера», направился к выходу. Тяжелые двери захлопнулись за ним, и он оказался один в ночи на пустынной улице.

Ему стало холодно. Радок ощутил себя существом совсем беззащитным и к тому же совершенно раздетым, хотя и был в теплом пальто. Он один. Один-одинешенек. Последний уцелевший на земле человек. И к тому же ему показалось, что из окна над лестницей до него донеслись рыдания.

Засунув руки в карманы пальто, чтобы согреться, он нащупал там бумажку, которую дал ему Хинкле. Вытащив ее, развернул. Оказалось, это программка концерта. «Поздравляю тебя, Хинкле, с находкой, – с иронией подумал он. – Отличная работа! Хоть к званию инспектора представляй!»

Однако, когда Радок сидел уже в машине, профессиональное любопытство полицейского заставило его повнимательнее рассмотреть программку под зеленоватым светом горевшей в салоне лампочки. Это был сольный фортепианный концерт в Моцартовском зале Концертхауса. Состоявшийся в прошлую пятницу. Совсем неплохо! Так вот где сидел этот подонок Цезак, пока он, Радок, следивший за ним, дрожал от холода, стоя снаружи.

Радок почувствовал, что здесь что-то не так: он никак не мог представить себе Цезака в роли любителя музыки. В тот вечер Радоку пришлось покинуть ненадолго свой пост, чтобы воспользоваться бесплатным туалетом в Концертхаусе. Бегом туда, бегом обратно. И по прошествии десяти минут он засек Цезака у служебного входа.

Может, там-то и прихватил Цезак брошенную кем-то программку. Кто знает, а вдруг и сгодится на что-то этот листок бумаги? Или этот тип просто страдал клептоманией и хватал буквально все, что плохо лежит?

Радок полистал программку. Моцарт. Двадцать первый концерт. Затем – Шуберт. И несколько мазурок Шопена. Довольно смело – давать польскую музыку в Германии, где после прихода Гитлера предпочтение отдавалось всему немецкому.

Радок посмотрел имя исполнителя. Им оказалась молодая девушка по имени Лассен. Известная пианистка, величественная, холодная как лед, богиня концертного зала, высокая блондинка. Наполовину американка, если верить тому, что говорят. Или, что точно уж, наполовину еврейка. Находится под защитой самого Геббельса. Радок видел приказ из Берлина за его подписью, разрешающий ей свободу передвижения. В развернутой в рейхе широкой пропагандистской кампании Лассен отводилась немалая роль, так что подобное отношение к ней имело свое объяснение. Если она и впредь будет вести себя подобающим образом, то сможет рассчитывать, что со временем ее признают арийкой и предоставят ей почетное гражданство.

Радок был на одном из ее сольных концертов. И вправду, она не только очень хороша собой, но и изумительно играет на рояле. Аудиторию завораживает исключительная тонкость исполнения и интерпретации. И нечто такое, что не так-то часто встречается в концертных залах в наши дни: настоящая, подлинная страсть.

Радок повернул программку обратной стороной. «Ого! – подумал он. – Это уже становится интересным!» Беглым, убористым женским почерком там было написано: «Другу-поклоннику. С уважением Фрида Лассен».

Как это выразился Хинкле? Довольно странно для дельца с черного рынка таскать с собою такую вещицу, как эта программка. Действительно, все это весьма занятно.

Глава 4

Оберштурмбаннфюрер СС Артур Краль родился в Вене в 1910 году. И это практически было все, о чем хотелось бы ему сообщать в своих анкетах, не углубляясь в дальнейшие подробности. В самом деле, к чему писать, что появился он на свет в бедняцком квартале Десятого округа и к тому же был признан на тот момент незаконнорожденным? Не лучше ли ограничиться простой констатацией факта: место и год рождения – Вена, 1910, – а далее лишь вывести мелким курсивом имена родителей и обвести их траурной рамкой?

Это ведь его прошлое,