Посмотри в ее глаза - Людмила Мартова

– Вы про то, что из магазина утром украли выкуп? Слышал, конечно. Надежда была вся взъерошенная. А я тут при чем?

– Чуть больше часа назад Лиза Маркова была найдена в сторожке в лесу.

В лице художника что – то дрогнуло.

– Она жива? – Голос задрожал тоже.

Переживает? Боится, что девочка расскажет, кто истязал ее все эти дни? Похоже на то. Очень похоже.

– Жива, – сухо бросил Макаров, впившись в лицо Головачева глазами.

Нет, если тот и испытывал разочарование таким ходом событий, то никак это не показал.

– Ну и слава богу.

– Василий Васильевич, расскажите, пожалуйста, когда и при каких обстоятельствах вы поменяли свои паспортные данные и стали Головачевым.

А вот эти слова подполковника произвели эффект разорвавшейся бомбы. С художника, что называется, стекло лицо. Осталась лишь неподвижная белая маска, на которой, казалось, жили только глаза, метнувшиеся в сторону Гуляева. Что в них было? Страх? Растерянность? Боль? Уже в которых раз в своей жизни Евгений Макаров пожалел, что не обладает квалификацией психолога. В его работе она очень помогает. Недаром в полицейских коридорах и следственных комитетах все чаще работают профайлеры. Что ж, ему сейчас придется двигаться по старинке, полагаясь лишь на собственный опыт и интуицию.

– Знаете? – хрипло спросил художник.

– Знаем, – односложно подтвердил Макаров.

Иван Петрович продолжал хранить молчание.

– В этом нет никакого преступления, – Головачев, похоже, справился с собой, и теперь в его все еще хриплом от эмоций голосе звучал даже некий вызов. – Согласно сто сорок третьему федеральному закону, каждый человек, достигший возраста четырнадцати лет, имеет право поменять фамилию, имя и отчество по собственному желанию, но с согласия родителей, а с восемнадцати лет – без оного. Я сделал это в двадцать лет, когда получал новый паспорт.

– То есть вы признаете, что до смены паспортных данных были Борисом Ивановичем Гуляевым?

– Да, признаю. Это же очевидно. Как и причина, которая толкнула меня на такой шаг.

– Давайте все же ее уточним.

Теперь Головачев смотрел прямо в глаза Ивану Петровичу.

– Когда мне было четырнадцать лет, мой отец меня предал. Он бросил мою мать и ушел к другой женщине, чем полностью разрушил нашу жизнь. У меня в одночасье отобрали все. Мое счастливое безмятежное детство, полное родительской любви и финансового благополучия, закончилось в одночасье. Нет, внешне все осталось как раньше. Мы с мамой продолжали жить в нашей четырехкомнатной квартире в центре города. Отец благородно не стал ее разменивать. Моей школой оставалась элитная гимназия. И в деньгах он нас поначалу не ограничивал. Но все это не имело никакого значения, ведь самого отца рядом не было.

– Вас снедала ревность? Вроде бы в четырнадцать лет человек уже достаточно взрослый для того, чтобы понимать, что в жизни случается всякое. Ваш отец развелся с вашей матерью, но не перестал быть вашим отцом. Вы сами это только что подтвердили.

– Да, но эта маленькая гадина тоже называла его папой, хотя не имела на это никакого права.

– Вы сейчас про Марианну говорите?

Макаров бросил косой взгляд на Гуляева. Молодец, держится. Лицо бледное, но сердечный приступ вроде выдавать не собирается.

– Да, про нее. Больше всего меня убивало, что отец променял меня на чужого ребенка, к которому почему-то относится как к собственному. Когда я слышал, как она называет моего отца папой, внутри меня все горело, как будто от кислоты, случайно отпитой из бутылки. Она выжигала меня изнутри. При каждом визите в их квартиру у меня словно поднималась температура. Мне было так плохо, что я фактически задыхался. Но никому не было никакого дела до моего состояния. Моих чувств. За обедом эта маленькая макака сидела напротив меня и кривлялась, рассказывая что-то о своих школьных делах. Отец расспрашивал обо всем с таким участием, которое он раньше проявлял ко мне. Только ко мне. Он продолжал для вида интересовался, как дела у меня в школе, но я же видел, что ему все равно. Все равно!

Последние слова Головачев выкрикнул. Громко, зло. Он и сейчас выглядел так, словно его трепала жестокая лихорадка. Лицо горело температурным румянцем, глаза запали, сухие губы потрескались.

– Мне не было все равно, – сказал Иван Петрович устало. – Ты был мой сын, и меня интересовало все, что с тобой происходит. То, что ты себе придумал, не имело никакого отношения к реальности.

– Неправда, ты лжешь! – взвизгнул Головачев. – Тебя не интересовало ничего, кроме этих двух гадин. Большой и маленькой. Да, я ненавидел Марианну, потому что она не имела на тебя никаких прав. Они были только у меня, потому что во мне текла твоя кровь. Только во мне, а не в ней.

– Ты ненавидел Марианну, но убил Мишку? Мишку, в котором текла наполовину такая же кровь, как и в твоих жилах?

Головачев замер, как будто его выключили. Кто-то невидимый переключил тумблер, и он обмяк, словно только что и не визжал на весь дом.

– Мишку? Я убил Мишку? Погоди. Ты что, все это время считал, что это я тогда сбросил его с балкона?

– А это был не ты?

Голос Гуляева звучал устало, в нем сквозили скепсис и отвращение.

– Конечно, нет. Я ненавидел только Марианну. При виде нее бешенство действительно заливало мой мозг. Я питался этой ненавистью, она поддерживала меня и заставляла двигаться вперед. Я окончил школу, чтобы доказать, что я лучше ее. Я поступил в институт, на специальность, которую выбрал ты, чтобы доказать, что я смогу продолжить твое дело. Я стал финансистом, слышишь, как ты и хотел, вот только твои финансовые дела ведет она, а не я.

Его голос опять сорвался на крик.

– Тихо, – остановил этот новый всплеск эмоций Макаров. – Вернемся к событиям двадцатилетней давности. Тогда, в Сочи, вы не были причастны к гибели младшего сына Ивана Петровича?

– Да что же вы заладили. Я не толкал Мишку вниз. Он сам упал, честное слово. Это произошло на моих глазах, но я не виноват в его гибели. Я даже кинулся к нему, чтобы его схватить, но не успел. Отцовская новая жена выскочила на балкон, увидела меня у балюстрады и, видимо, решила, что это я. Клянусь, я не испытывал к нему ненависти. Не любил, нет, потому что он сначала вообще был похож на кусок орущего мяса. Но потом он подрос и стал такой прикольный.

Он вдруг замолчал, словно пораженный какой-то неожиданной мыслью.

– Так ты тогда полностью прекратил все общение со мной, потому что был уверен, что это я