Игра легковерных - Лариса Владимировна Захарова

В кабинет зашел такой же плечистый и высокий человек в форме брандмейстера, как и Вайзель, только темноволосый, вида крайне бравого — с тем же выражением упорства и жизнелюбия на лице. Но он в Лиханове не вызвал неприязни, наоборот, Борису вдруг захотелось познакомиться с брюнетом. Тот поздоровался кивком головы и что-то быстро сказал своему начальнику. О, этот венский диалект! Слова так и сыпятся, гортанно-поющие звуки так и льются, не то что отрывистая берлинская речь, подобие которой преподавали в кадетском корпусе, — каждый слог ясен. Из короткого диалога Лиханов понял только свою фамилию и слово «Интерпол».

Наконец Вайзель сказал, указывая на вошедшего:

— Познакомьтесь, это ваш будущий шеф, очень строгий и принципиальный, его зовут Людвиг Эбхарт. Расскажите ему о себе. Он должен знать все о вас.

Лиханов принялся рассказывать, от волнения путаясь в немецком синтаксисе, старательно подбирая слова. По лицу брюнета понял, что тот понимает, и это его воодушевляло. Он говорил, говорил… Обо всем, о желании вернуться на родину — тоже.

— Как вы относитесь к национал-социалистам? — спросил Эбхарт.

Лиханов недоуменно посмотрел на него и Вайзеля.

— Так как? — настаивал темноволосый.

Смутить Лиханова было трудно, однако подобие смущения все же мелькнуло на его лице, и поэтому Вайзель сказал:

— Вы опасаетесь, что ваш ответ может повлиять на наше отношение к вам? Видите ли… Сейчас в Вене слишком напряженная ситуация, чтобы позволить себе…

— Вас настораживает, что мне не дали визу в СССР? — нахмурился Лиханов.

— Нет-нет, это слишком частный и тонкий вопрос, чтобы он мог влиять на наше отношение к вам, — смягчившимся тоном ответил Вайзель. — Но все-таки? Ваше отношение к наци?..

Лиханов подумал и с вызовом ответил:

— Мразь.

Черноволосый тяжело вздохнул, Вайзель понимающе покачал головой:

— Думаю, вам действительно удобнее оставаться аполитичным человеком, не давать собственных оценок событиям. Вас никто не упрекнет: вы иностранец.

— Ну да, ландскнехт.

— Не обижайте нас… — тон Эбхарта стал теплым. — Дело в том… Ваш брат рекомендовал вас как порядочного, честного, смелого человека. Конечно, годы и условия, в которых вы длительное время находились, не могут не изменить характер человека, не сломить его в чем-то, но мы верим в слово герра Андрея. Не скрою — люди нам нужны крайне, работа слишком специфическая. А то, что мы вам предлагаем, профилактика пожаров, — дело, которое достаточно проявляет человека. Насколько он предан службе, насколько чистоплотен, насколько внимателен. Возьметесь за работу, поймете, почему я говорю о чистоплотности и преданности. Вас будут покупать… Например, хозяева тех магазинов и складов, где скопилась тара, сложенная где-то в углу двора, — прекрасный очаг возгорания… Ее нужно срочно вывезти, а есть масса причин, по которым этого сделать нельзя или не хочется. Легче дать взятку должностному лицу, то есть вам. От вас, продолжаю, зависит, увидите вы или нет пожароопасные условия, например, в кварталах бедноты, захотите ли вы вступить в стычку с бургомистром или чиновником муниципалитета, чтобы заставить его навести порядок. Вам могут грозить, например, увольнением со службы. Мы же подчиняемся мэрии. Значит, ваша принципиальность должна быть высокой пробы. Это труднее, чем лезть в огонь и героически выносить по шаткой лестнице трепещущую от ужаса полуодетую даму. Поэтому мы и испытываем новых сотрудников, бросая их не в огонь, а в полымя…

Вайзель скептически заметил:

— С его немецким в профилактической службе ему будет туго.

— Ничего, в нашем деле главное не лекция, а результат. Объяснится. Да и поднатаскается…

VII

День был тяжелый. Долгая беседа с новым министром иностранных дел Шмидтом совершенно выбила из колеи. Шмидт передал очередное требование Берлина — выпустить из тюрьмы недавно арестованного Тавса, функционера нацистской партии, более того, ввести главу этой партии — Зейсс-Инкварта — в правительство. На каком основании Гитлер считает себя вправе настолько вмешиваться? Договор тридцать шестого года не дает ему для этого оснований.

Домой Шушниг приехал совершенно разбитым.

— Мадам? — коротко спросил лакея, передавая цилиндр и перчатки. — Фройлен?

— Мадам и фройлен были на лыжной прогулке, отдыхают. Ужин через четверть часа. Телефонограмма вашему превосходительству. Вас просит о встрече профессор Дворник.

Шушниг удивился. Он не видел своего учителя почти двадцать лет. Сейчас показалось, они встречались в иной жизни. Конечно, в иной — тогда была Австро-Венгрия, Вену и Прагу не разделяла граница. Что же случилось, если профессор вдруг просит о встрече?

— Приму, непременно приму, — торопливо ответил канцлер. — Телефонируйте профессору, что я жду его завтра ко второму завтраку, если ему удобно.

На половину жены Шушниг не пошел. Три года назад, когда он впервые в качестве канцлера Австрии прибыл в Париж, «Пари-миди» опубликовала сообщение о посещении им ночного ресторана «Лидо». Крупный заголовок: «Побывав утром на мессе в церкви архиепископства, канцлер Шушниг ночью развлекался в «Лидо» — и несколько фотографий, где он просто-напросто обедает со своими друзьями. Кто-то умело подложил номер газеты фрау Шушниг. Разрыва не произошло, но их личные взаимоотношения надломились. Жена не захотела понять, что нацисты воспользовались его обычным любопытством — хотел посмотреть частную парижскую жизнь — и, таким образом, попытались дискредитировать в глазах венцев. Впрочем, фрау Шушниг была далека от политики… В своем гневе она не увидела, как несчастен был ее Курт, вернувшись из Франции. Кэ д’Орсе не дала ему тогда никаких гарантий. Он понял, Франция оставляет Австрию на произвол судьбы. Его во Франции не поняли, хотя прием оказали доброжелательный, но тихий, без официальной помпезности — парижане не могли забыть, как предшественник Шушнига Дольфус приказал расстрелять рабочую демонстрацию, выступившую против фашизации страны, поэтому вслед машине Шушнига свистели, шикали и бросали гнилые помидоры. Французские лидеры прямо говорили канцлеру: «Австрийцы же согласны на аншлюс, разве нет? Как иначе понимать вашу тенденцию к фашизации? А раз так, что же вы хотите от нас, каких гарантий?» Не понимали они, что хаймвер, штирийские бароны, крупные землевладельцы, банкиры, тесно связанные с германским капиталом, — это еще далеко не вся Австрия. Австрийцы, настоящие австрийцы, воспитанные на традициях своей культуры, никогда не согласятся стать подданными рейха. Но Европа раз и навсегда причислила Австрию к фашистским государствам, а о нем, Шушниге, Эррио изволил пошутить: премьер, сидящий на откидном стуле. Вот оно как — временное, случайное место занял временный, случайный человек! Он исчезнет, и о нем забудут… Еще немного, и скинет его с «откидного» стула новоявленный австрийский «фюрер» Зейсс-Инкварт.

Шушниг снял свой глухой черный сюртук, делающий его похожим на пастора, и устроился в кресле, ожидая, чтобы ужин подали ему в кабинет, опять подумал