Игра легковерных - Лариса Владимировна Захарова

о плебисците. А что даст плебисцит? Проголосуют за аншлюс — так тому и быть. Проголосуют против — Вену ждет путч, куда лучше подготовленный, чем в тридцать четвертом году. И к нему в кабинет, как тогда в кабинет Дольфуса, войдут люди, переодетые в форму полицейских, и застрелят, как застрелили Дольфуса. А потом по радио, занятому путчистами, будет сказано, что кабинет канцлера Шушнига подал в отставку и президент Миклас предложил сформировать новое правительство Зейсс-Инкварту. Не смерть пугала Шушнига — позор поражения. «Надо было давно, сразу же после гибели Дольфуса, проводить плебисцит по реставрации монархии, тут никто бы не прогадал, венцы — стихийные монархисты. Я знаю, народ полагает, что реставрация больше, чем что-либо другое, будет содействовать консолидации политических сил Австрии и ее сопротивлению Германии. Народ уверен в этом». — Но эта мысль не успокоила. Тогда, в тридцать четвертом, удалось быстро ликвидировать путч. За сутки с мятежниками справились полиция и армейские части. Но теперь? Когда в австрийской армии восемь офицеров из десяти — члены национал-социалистской партии? Теперь, когда набожным австрийцам сам кардинал Инницер внушает с амвона собора святого Стефана, что аншлюс — единственное спасение от еретиков, большевизма и голода.

Совсем недавно кто-то из домашних принес сплетню, будто Гитлер заперся в своей резиденции в Берхтесгадене, разложил перед собой коллекцию почтовых открыток с видами Вены и решает, где разместить «коричневые дома».

«В Европе считают, что покойный Дольфус — вот подлинный символ сопротивления аншлюсу и Германии. А я, Шушниг, так, тряпка… И никто не хочет понять, что я пожинаю плоды, посеянные именно Дольфусом! Наверное, нужно умереть, чтобы стать героем. Пусти я сейчас пулю в лоб, Австрия перестанет существовать как суверенное государство», — подумал и вздрогнул: послышались мелкие шаги дочери. Хорошо бы, зашла. Нет, пробежала мимо его двери. Наверное, звонить подружкам или кавалерам? Не заметил, как девочка стала большой. Совсем недавно пугалась, когда он читал ей «Крошку Цахеса». Теперь она ничего не боится. Так и заявила на Рождество: «Чем мучиться неизвестностью и ждать, когда нас свяжут и отправят в тюрьму, лучше спокойно отдать власть Гитлеру. В конце концов, он такой же австриец, как мы все». Что было ей ответить? Говорят — дети наша совесть. Дети и старики».

Шушниг проводил взглядом лакея, поставившего перед ним поднос с едой, и спросил себя, зачем он понадобился профессору Дворнику, как говорят, ныне доверенному лицу президента Бенеша? Его послал Бенеш? «Может быть, он начнет агитировать меня за Восточный пакт? Пропагандировать систему коллективной безопасности? Левые силы… Евреи, атеисты, дельцы, политиканы — вот что такое левые силы. Значит, вместе с Советами противостоять Германии? Нашел себе Бенеш союзника! Может быть, он посоветует мне ввести в Вену войска господина Ворошилова? — в Шушниге закипела злоба. Это случалось редко, иезуиты, у которых он воспитывался до поступления в католический колледж, научили его управлять собой и не опускаться до низменных страстей, но… — Или, может быть, прикажете ввести в правительство коммунистов и социалистов, как это сделали французы, надеясь таким образом не допустить фашизации? Нет, господин Блюм как гарант Австрии невозможен. А Советы в этой роли… Это просто смешно! Весь мир посмеется над Австрией, поклонившейся русским. И под этот смех люфтваффе забросает Вену бомбами… Начнется война, опять мировая война, в которой опять обвинят маленькую Австрию. Конечно, красные могут оказать определенную помощь, но ведь они тут же объединят вокруг себя других красных — и австрийских, и чешских, и немецких… И все. Русское дворянство бежало от большевиков к европейцам. А куда побегут европейцы? В Америку? В Австралию? В Африку? — Шушниг перекрестился. — Нет, пусть Бенеш не надеется, что я стану поддерживать его в авантюрном романе со Сталиным».

Придвинул поднос с ужином. Нервы совсем расшатались. Он приказал заваривать вместо чая и кофе успокоительный отвар из трав. Налил в чашку с профилем Марии-Терезии пряную жидкость, попытался сбить горечь кусочками салями, рокфора и снова пил отвар, пока не почувствовал, как приближается долгожданный сон.

Проснулся Шушниг от яркого света, который бил в лицо: вчера не зашторил окно, уснул в кресле. Теперь целый день не избавиться от тяжести в голове. Автоматически, по многолетней привычке, бросил взгляд на календарь: 6 февраля 1938 года. Десять утра — часы хрипло принялись отбивать время. Через два часа приедет Дворник…

Профессор долго молча и пристально рассматривал своего ученика. Когда они познакомились, Курту было двенадцать лет. Все такой же церемонный, с нерешительным выражением лица, мягким и робким взглядом, тихим голосом. «Зря он отказался от духовной карьеры, — подумал Дворник, — у него внешность пастора, а не канцлера. И политик он слабый. Во всяком случае, для нынешней сложной ситуации. — И заключил: — Говорить с ним будет трудно».

От знакомства с семьей и домочадцами канцлера, от угощения за вторым завтраком профессор утомился и предложил Шушнигу выйти на воздух. Хорошо скрипел под ногами снег, античные скульптуры в саду казались вылепленными из снега.

— Ваше превосходительство, — официально начал Дворник, когда они вышли на пустынную парковую аллею, — я слишком стар, чтобы брать на себя смелость попусту тревожить вас. К тому же путь до Вены оказался более тяжел, чем в прежние годы. Но цель моего визита стоит моих трудностей и вашего внимания. Ваша страна и мое отечество оказались перед общей опасностью. Европейские политики, увы, считают конфликт, ведущий к агрессии против наших двух стран, чисто идейным. Примите национал-социалистскую веру, и ваш суверенитет останется с вами. Однако происходящее вовсе не конфликт убеждений. Духовное ренегатство не спасет нас. Все это лишь повод… Неужели у нас так мало сил, чтобы предотвратить опасность?

— Вы хотите уговорить меня отдать Вену без единого выстрела, лишь бы не страдала Европа? — спросил Шушниг. Уже нет сил постоянно вариться в этом адском котле тщетных политических комбинаций, безнадежных уступок, бесперспективных компромиссов… Неужели и учитель, знавший его мальчишкой, будет так жесток, что обратит их встречу, возвращающую к детству, к памяти, в очередную пытку?

— Отнюдь… Я предлагаю порассуждать. А так ли реальна сила Гитлера? Экономика Германии сейчас плоха. В апреле прошлого года Шахт доложил Герингу, что продолжение политики вооружений и выполнение четырехлетнего плана поставлены под вопрос. В стране сырье исчерпано, а поставки из-за границы недостаточны. Потребности же растут. Плохо с продуктами, уже широко известно, в Германии частично введены карточки, а на промышленные товары выдаются карточки по специальным спискам, утвержденным партийными функционерами. Если так пойдет дальше, не исключено, что в стране начнутся антигитлеровские выступления, подорвется вера в Гитлера. Знаю, Гитлер распорядился частично продавать валютные активы за рубежом. Сейчас зарубежные вклады Германии едва-едва покрывают расходы