Игра легковерных - Лариса Владимировна Захарова

Дорн услышал за своей спиной обрывок беспечного разговора:

— Устала от холодов. Солнца хочу. Без солнца я не живу.

— Просто ты слишком рано выезжала в этом году в горы. Ничего… Скоро задует фён. И два дня фёна стоят двух недель солнца. Твой отец держит в поместье виноград?

— Совсем немного. Прибыли уже не те…

Дорн повернул голову, искоса поглядел на соседей. Молодые — ждут солнца и фёна — теплого ветра, который быстро разгоняет зиму, сметает снег, раскрывает бутоны, а летом ускоряет сбор урожая. Молодые — ждут радости, тепла, свершения надежд. Дорн вдруг понял, что перестал чувствовать себя молодым, вспомнил Нину, пришла печальная мысль: «А ведь я для нее старик…» Стало грустно. Но как бы ни было, он наперекор всему хотел, чтобы Нина дала ему покой и счастье, в которых он нуждается, как любой человек. Но найдет ли он их?..

Дорн позавидовал безмятежной паре за соседним столиком. Интересно, кто они? Ясно, детки состоятельных родителей. Возможно, успеют эмигрировать, а возможно, их папы предпочтут договориться с новыми властями. Это не бедные детки, и им, скорее всего, безразлично, какой ценой — зависимости или бесчестия — оплачены их поездки в Инсбрук или Ливорно, к солнышку.

«Почему я так дурно думаю об австрийцах? — спросил себя. — Почему меня раздражает их способность радоваться мирной счастливой минуте, пока она длится? Потому что сам не умею? Вечно заглядываю в пресловутое «потом», не видя там ничего радужного? Потому что одним из моих бытовых принципов стало «кабы чего не вышло»? Или меня шокирует австрийская безмятежность посреди этой венской красоты, потому что я знаю, что ждет венцев, всех австрийцев? Но что им делать? Поднять армию против вермахта, начать битву, битву за суверенность и престиж, и погибнуть в одном-двух неравных сражениях? Противиться аншлюсу парламентскими методами? Тогда необходимо, чтобы простого австрийца пригласили на голосование, чтобы поинтересовались его мнением. Однако здесь не поощряется демонстрация народной воли. Что же осталось теперь простому австрийцу? Пользоваться минутой и ждать, как повернутся события? Неактивная позиция. Но кто после запрещения компартии, после репрессий Дольфуса смог бы активизировать этого самого простого австрийца?

Дорн снова повернул голову, чтобы поглядеть на молодых, и увидел знакомое лицо. Пойнт! Сделать вид, что не замечает его? Уже не удастся. Пойнт перехватил его взгляд.

Барабаны. Фанфары. Чечетка. Вот и премьерша — Марика Рокк, рослая красавица. Запела. Зал вздрогнул. Шквал оваций. Пойнт тоже зааплодировал стоя. «Он сейчас, пожалуй, еще и засвистит, выражая полный американский восторг…» — насмешливо подумал Дорн. А Пойнт издали уже махал ему бутылкой, с заокеанской непосредственностью собрал свои фисташки, сухарики и начал пробираться сквозь толпу у эстрады.

— Ну, хэлло, а вы, я вижу, явились к самым событиям? — выкрикнул, подходя к Дорну.

— Добрый вечер, — вяло отозвался Дорн.

Пойнт по-хозяйски располагался за его столиком.

— Вообще-то я не думал, что вы можете оказаться в Вене. Разве это небезопасно для вас?

Дорн недоуменно пожал плечами:

— Что вы имеете в виду, Джек? Вена так же опасна, как Лондон. Или Берлин. Или Прага. Не понял.

— Тем лучше, — тон Пойнта был беспечен. — Я имел в виду, что тут с минуты на минуту возникнет заварушка, а в заварушке всякое может быть.

— На своем веку я заварушек насмотрелся, — недовольно хмыкнул Дорн. — Ну а вы по какому случаю в Вене? Освещать заварушку? Так сказать, последняя европейская сенсация?

— Да нет… Мое агентство интересуется мнением князя Штаремберга по следующему поводу — а нельзя ли Австрии и впрямь воссоединиться с рейхом, вот и хлопот меньше. Но князь Штаремберг подобные заявления делать воздерживается. Увы… В другом же виде редактор интервью не возьмет, и мне хлопот больше.

— Всегда считал Ассошиэйтед Пресс объективным агентством.

— Ну… — Пойнт неопределенно махнул рукой. — Вы не бывали в Вене при Габсбургах?

Дорн рассмеялся.

— А… ну да. А я был, ребенком, подросточком, этак лет четырнадцати. Мать таскала меня по светским салонам, театрам и прочим милым местечкам — американские вдовы, если они богаты, крайне склонны к светской и разъездной жизни, лишь бы не заскучать. Совсем другое дело было. Даже дух другой. Это все бледная тень… И кормили тогда вкуснее, хотя так поздно я здесь, естественно, не бывал. Дневные представления для детей — но и в них был свой шарм. Обязательно пели из «Птицелова» и всякое такое, моцартовское. А теперь — сплошной Сальери. — Пойнт вдруг пристально посмотрел на Дорна. — У вас столько лиц, Дорн, что мне на вашем месте было бы страшно жить на свете. Вдруг не ту маску не там надену — я ведь парень простой.

— Лицо у меня одно, смею вас уверить.

— В таком случае берегите его от побоев.

— Это что, предупреждение?

Пойнт откинулся на спинку стула и молча налил вина:

— Как бы на вашей конференции не подрались пивными кружками.

— Не забывайте, лучшие бойцы пивных служили в СА. Я как раз из них.

— Надеетесь выиграть сражение?

— Ваше здоровье…

Они выпили, Дорн поковырял татарский бифштекс.

«Что он от меня хочет?» — настороженно думал Роберт. Американец явно клонил к какому-то разговору, однако сам, видно, начинать его не хотел, ждал инициативы Дорна. А Дорн вовсе не стремился ввязываться с Пойнтом в дискуссию о положении в Австрии. И в это время в зале появился Гаук.

— Извините, Джек, но я должен идти… — сказал Дорн. — Завтра трудный день, а я всего три часа как с поезда. Устал, — Дорн улыбнулся.

— Ну что ж, — Пойнт опустил глаза, — тогда до завтра. Я буду молиться за вас, Роберт.

«Балаболка этот Пойнт», — думал Дорн, здороваясь с Гауком.

Утром Дорн приехал в пивную «У трех сестер», где начиналась конференция хеймвера.

«У трех сестер» пиво пили в подвале, а большой красивый банкетный зал на первом этаже давно арендовал хеймвер под свои собрания. Это был настоящий зал заседаний. С трибуной, с ложей прессы. Гаук вчера сказал, что оборудована радиорубка для синхронного перевода — на столь важную конференцию ожидались иностранные гости. Еще бы! Событие. Замыкается «тоталитарное кольцо» Европы… Не одни хеймверовцы и нацистские функционеры из единокровной Германии наполнили зал, не только австрийская фашиствующая голытьба с тирольскими перышками на шляпах — цвет буржуазии также хорошо представлен. Директора компаний, тесно связанных с капиталом рейха, например «Альпине Монтангезельшафт», — он сотрудничает со «Стальным трестом». Заметил Дорн и нескольких видных представителей правящей христианско-социальной партии, которую возглавляет канцлер Шушниг, — их лица знакомы по газетным полосам.

Князь Штаремберг открыл заседание пространной речью. Начал издалека. Взывал к именам императора Франца, Марии-Терезии, Иосифа II… Прошли, увы, те столетия. Теперь же приходится задумываться — может