Игра легковерных - Лариса Владимировна Захарова

Гитлер вдруг весело заулыбался:

— Что ж, после вашей подписи и ратификации Микласа этот документ будет первым в подобном роде…

Шушниг был потрясен:

— Никогда! — выдохнул он.

— Посмотрим, — ответил Гитлер, поднимаясь с места. — Я всегда верил в трезвость и разум канцлера Шушнига. — Что же касается великих держав… К примеру, Великобритания и пальцем не пошевельнет для Австрии. А к Сталину вы сами не захотите обращаться. Разве нет?

Гитлер развернулся, как по команде «кругом», и строевым шагом покинул кабинет. За ним побежал Рейхенау. Кейтель на минуту задержался над сидящим Шушнигом:

— Я быстро подписываю свои приказы по армии. Имейте в виду, если за оставшиеся до 13 февраля двенадцать часов вы не согласитесь на наш ультиматум, не договоритесь с Микласом о его ратификации, я крикну войскам — вперед! Один танковый переход — и Линц будет нашим. Вы можете войти в состояние войны с Германией, но вся ваша сталь, весь ваш уголь, едва мы займем Линц, будут в наших руках. Флаг рейха через двенадцать часов после взятия Линца взовьется над венской ратушей. Зачем вам все это?

Шушниг долго сидел над текстом ультиматума наедине с сердечной болью. «Десять часов я борюсь с сумасшедшим, — думал он. — Если я не приму ультиматум, один танковый переход — и они в Линце. Если я приму ультиматум? Что потом? Большего он уже не может требовать, уже нечего требовать. Я пойду в политический полон, но сохраню собственные границы, герб, знамя и гимн…»

В двадцать три часа 12 февраля 1938 года канцлер Шушниг подписал германский протокол, надеясь, что за его ратификацией уже ничто не последует.

Гитлер был доволен. Ключевые посты в австрийском правительстве займут нацисты и создадут внутри Австрии обстановку, благоприятную для захвата этой страны.

XI

О ратификации австро-германского протокола австрийской стороной профессор Дворник узнал из утренней сводки радио. Голос диктора был бесстрастен.

«Все кончено, — думал Дворник. — И раньше, чем я предполагал. Что тут удивляться, Галифакс прямо сказал мне, что считает аншлюс единственной разумной мерой, чтобы «выпустить пар из котла». Остается только одно — закрыть глаза на судьбу Австрии. Но извлечь уроки из ошибок Шушнига президент Бенеш обязан».

В курзале новая соседка по пансиону, тоже пациентка доктора Гофмана, пила кофе. Она стала симпатична профессору, эта шведка. Лет около сорока, невысокая, склонная к полноте, красивой ее не назовешь, но живые карие глаза и пышные светлые волосы делают ее весьма привлекательной. Кроме того, мила, внимательна, контактна и воспитанна, кажется, далеко не глупа. Как-то доктор Гофман, невзначай разговорившись с профессором об Ингрид ван Ловитц, обронил туманную фразу о некой тайне, отягощающей прошлое фрекен. Но какие могут быть тайны у жизнерадостного, доверчивого человека? Человек с тайной замкнут, подавлен. Видно, события последнего времени зародили в докторе Гофмане излишнюю подозрительность. Профессора все это удивляло, оживляло его интерес к этой даме, и он стал подозревать, что Гофман к ней неравнодушен.

— Ну, утро доброе, чем мы сегодня должны заниматься? — спросил профессор, усаживаясь к столу.

Ингрид приветливо улыбнулась:

— Пока не знаю, чем будем заниматься мы, но у меня сегодня ванна, гидромассаж, лечебная гимнастика. А вы чем-то озабочены?

Дворник подумал, что мог бы поделиться с этой милой женщиной своими тревогами. Но к чему забивать ей голову политикой?

— Я хочу купить игрушки для детей настоятеля местной церкви, — сказал он. — Я к нему приглашен сегодня. Там три малыша. Но я совершенно не представляю, чем можно увлечь их.

— С радостью помогу вам, — ответила Ингрид. — Я немного знаю детей, — она вспомнила мальчишек пастора Принта, с которыми возилась в Пиллау, и ей стало чуть грустно: к тем мальчишкам она искренне привязалась, и вот — они потеряны для нее навсегда. Такова ее жизнь… Вспомнила свой баул, в котором поверх рации всегда лежали теплый шерстяной платок, а на нем детские вещи и игрушки. Мальчишки особенно любили железную дорогу и строительный конструктор. Бывало, Ингрид приходила с маленькими Принтами на пляж, устраивалась в соломенной кабинке, защищающей от ветра, укрывалась платком, а дети раскладывали на песке игрушки. Тогда она выкладывала из баула вязанье — и начинала работу… Спицы брала в руки, лишь если на пустынном пляже кто-то появлялся. Два раза в неделю она вела передачи на Клайпеду, передавала сообщения Дорна, принимала распоряжения Центра. Теперь все иначе. Но все же она еще способна приносить пользу Родине, иначе Дорн не направил бы ее сюда.

Пока она не осмеливалась вести с профессором серьезные разговоры. Это бы слишком рано разрушило образ, который она создавала для Дворника. Но утром, услышав по радио, что Австрия приняла ультиматум Гитлера, понадеялась, что профессор не сможет молчать о событии со столь тяжелыми последствиями. Профессор же предпочел заговорить о детских игрушках…

Ингрид уже поняла, в чем драма Дворника. Он убежденный демократ — безусловно. Он пацифист — в известных пределах. Он искренний патриот — разумеется. Но патриотизм, пацифизм, демократизм профессора существуют будто сами по себе, никак не сообразуясь с реальностью. И потому перед ее жестокой сущностью он беззащитен.

Дорн надеется, что ей удастся раскрыть глаза этому старому человеку. Пожалуй, Роберт хочет слишком многого. В Вене он сам пожаловался, что ненароком спугнул Дворника. Наверное, будет вернее для начала точно выяснить, способен ли пан профессор если не изменить убеждения, то хотя бы стать гибче. Было бы, по мнению Ингрид, интересно прояснить, исполняет ли Дворник свою миссию, руководствуясь только установкой Бенеша, или он более свободен, а значит, имеет возможность влиять на настроения и действия президента в зависимости от собственных умозаключений. Дорн хочет почему-то только одного: чтобы Дворник не так слепо уповал на франко-британское покровительство. Но этого же явно мало! Вот что действительно нужно — чтобы Дворник нацелил Бенеша на реализацию советско-чехословацкого договора. Уклончивость и полумеры сейчас смерти подобны, считала Ингрид.

«Если мне удастся, — думала она, — я буду всю жизнь гордиться этим, как гордятся своим звездным часом. Иначе ради чего я столько лет не вижу родного неба, многие годы вела тяжелую жизнь наемной прислуги в сыром бюргерском Пиллау, отсчитывая дни от письма до письма Дорна, от связи до связи с Центром. И ведь был высший смысл в том, что мы с Робертом не сломались в тридцать четвертом году, не разоблачил нас Лей. Есть смысл и в том, что теперь я научилась вести бухгалтерию и разбираться в породах древесины. Должен же наступить момент, когда нужно сделать главное — и окупить все муки…»

А Дворник все еще рассуждал об игрушках.

Ингрид ван