Игра легковерных - Лариса Владимировна Захарова

Дорн кивнул.

— Этот вопрос решаю не я. Ты сможешь прийти завтра, часа в три, в штаб организации «Сила через радость» нашего района? Я после «школы Адольфа Гитлера» собираюсь работать именно там. Так товарищи советуют. Завтра я тебя в «Силе через радость» сведу с капитаном Редером. Не знаю, может быть, с нами тебе, да и нам с тобой опасно открыто дружбу водить, а вот с Редером тебе можно сойтись. Он офицер вермахта.

— Не боишься, Фред? Ты ведь у отца последняя опора.

— Конечно, блоклейтер с меня глаз не спускает. У нас ведь как теперь… Сын на отца доносит, отец на сына, все у гестапо выслужиться торопятся. Но у меня официальное положение что надо. Характеристики Боу выставляют меня в весьма пристойном свете. Вопросов ко мне нет. С Гердой у меня никаких внешних контактов. Как говорится, отрекся от сестры-тельмановки.

— Как она?

— Как… — Фред помолчал. — Как вдова… при живом муже. Не уберегли мы Вальтера. Сейчас он в лагере. Это конец — не сегодня, так завтра… Тут сомневаться нечего, — Фред сжал кулаки. — Дураки мы, спохватились поздно…

— Не стоит так резко… — Дорн понял, что имел в виду молодой Гейден.

— Говорю и говорить буду. А все потому, что недооценили их террора. Теперь, когда основной костяк изолирован или физически уничтожен, это и дураку ясно. Но мы все равно работали и работать будем. Боремся и бороться будем. Комитет Народного фронта в Париже, Манн там и прочий цвет интеллигенции, это, конечно, здорово, но это ведь в Париже, а надо в Киле, в Гамбурге, в Эссене, в Берлине… Чтоб каждый честный немец…

«Видимо, мальчик стал много читать, — подметил Дорн. — И не беллетристику. Неплохо усвоил лексику листовок. А как говорю я? Надо проследить за собой. Именно: язык мой — враг мой».

— Меня уговаривать не надо, Фредди, — грустно сказал Дорн, его и радовала, и настораживала напористая боевитость молодого Гейдена. «Конечно, — думал он, — ему сейчас в моих глазах очень хочется выглядеть взрослым и значительным. Берет на себя много? Но ведь в компартии сейчас на счету каждый боец. Когда жертвой пали самые опытные, самые закаленные… Этому мальчику вполне могут доверять. Да и какой он мальчик! Двадцать лет. Будущее Германии за такими бескомпромиссными, цельными, пусть резкими, молодыми бойцами компартии. Только бы им уцелеть!»

— Знаешь, Фред, а ведь воевать придется…

Гейден медленно наклонил голову:

— Мы тоже так думаем. Но коли и ты говоришь… Когда? С Советами?

— Пока, наверное, с Чехословакией. С Советами потом.

— СССР не одолеешь, это ты брось. Ну, что ж… — Гейден задумался. — Воевать. Если призовут в армию, там для меня и моих друзей работы непочатый край. Может быть, наступит светлая минута, когда немецкий солдат бросит оружие… И по всему фронту начнутся братания. Как в восемнадцатом, когда наши братались с твоими… Ради этой минуты я…

Дорн пристально смотрел на Фреда. Нет, он не оговорился. Умышленно сказал это — «наши братались с твоими»… Дорн подошел совсем близко к нему, обнял за плечи, и они долго и молча смотрели друг другу в глаза. Стало быть, Кляйн в свое время все же не смог утаить от Лоры, кто в самом деле ее жених, почему так важно помогать ему.

XIII

Утром 9 марта радио Инсбрука передало речь канцлера Шушнига. Шушниг назначил плебисцит на 13 марта — всеобщее голосование за свободную независимую христианскую Австрию.

Профессор Дворник вдруг ощутил душевный подъем. Нет, не зря он все же ездил в Вену — Курт решился. Плебисцит — это борьба. Нужно сегодня же ехать в Прагу. Дворник глянул на часы. Девять. Гофман уже начал прием.

Когда пришел в клинику, Гофман был занят.

Дворник нетерпеливо прохаживался по приемной и мысленно уже репетировал разговор с президентом Бенешем:

«Только безволие французов позволило Гитлеру захватить Рейн. Действия Шушнига — это сопротивление. Необходимо подхватить это знамя, помочь Шушнигу. От Братиславы до Вены два часа пути. Армия успеет вовремя. Я рад, я счастлив, что, почти раздавленный, Шушниг нашел силы. Победа Шушнига — это и наша победа. Гитлер уйдет, если показать ему кулак. Все можно сделать без французов и русских. Румыния нас поддержит, я знаю. Она не может отойти от идеи коллективной безопасности. Нашей коллективной безопасности — малых демократических государств. Возможно, тогда и Бек одумается…»

Дверь открылась, и Гофман пригласил Дворника в кабинет.

— Я пришел предупредить вас, доктор, что вынужден выехать сегодня в Прагу.

Гофман с сомнением покачал головой:

— Ситуация в связи с объявленным в Австрии плебисцитом, боюсь, обострилась. Не вернее ли будет оставаться пока в нашей провинциальной тиши? События не заставят себя ждать…

— Именно поэтому я должен уехать.

— Именно поэтому? — переспросил Гофман со значением и опять замолчал. — Дворник видел, он что-то обдумывает. Наконец Гофман сказал:

— Вы можете уехать около пяти вечера, профессор, не раньше. Поездом на Хомутов — он приходит туда как раз перед пражским экспрессом. С билетом я помогу вам. Фрекен Ловитц, кстати, заканчивает курс лечения, и, как я заметил, она явно затосковала от однообразия нашей курортной жизни. Профессор, сделайте милость, возьмите фрекен в Прагу. По моим наблюдениям, ее жизнь весьма пресна. Это в определенной степени усугубляет тяжесть ее заболевания.

Дворник пожал плечами:

— Ради бога… Если фрекен Ингрид выскажет подобное пожелание. Буду рад служить достойной даме.

«Не знаю, какие планы строил Дорн, прося меня познакомить Дворника с фрекен Ингрид, но, кажется, сейчас единственный момент, когда я могу что-то реально сделать для Дорна, — подумал Гофман. — А может быть, воспользоваться моментом и… Конечно, я не могу дать понять Дворнику, что знаю о его миссии, сам он ничего не говорил мне. Но ведь мне давно известно о его близости с президентом, и, чуть поколебавшись, Гофман начал:

— Извините, пан Феликс. Возможно, я превышу свои полномочия врача. Но я уверен, в Праге вы встретитесь с господином Бенешем. Я прав?

— Трудно сказать. Если его превосходительство сочтет необходимым подобную встречу. А в чем дело?

— Я беру на себя смелость просить вас передать президенту чаяния народа. Я немец, вы это знаете. Но я чехословак. Рядовой гражданин республики, — Дворник видел, Гофман крайне взволнован. Что с ним? Откуда это желание через пациента, профессора, довести свое мнение прямо до президента? Дворник не любил, когда откровенно вмешивались в его дела. — Как я, думают многие, если не все, — продолжал Гофман. — Во всяком случае,