Игра легковерных - Лариса Владимировна Захарова

все честные, любящие родину патриоты. Мы думаем, речь канцлера Шушнига — это последние конвульсии, это агония. Давление на Австрию слишком сильно, чтобы выжить. Шушниг опоздал с плебисцитом. Плебисцит — вчерашняя мера. Вот что значит промедление. Наш президент не должен ждать, когда в его руках больше не останется единственной и последней возможности сопротивления. Народ поймет его и поддержит, Советы не оставят нас. Русские — наши братья по крови. К чьей помощи человек прибегает охотнее? К помощи брата или соседа?

— Это зависит от семейных отношений, — ответил Дворник, — и братьев у нас много. Можно обратиться к любому из них. Не только к русскому, но и к польскому, и к румынскому…

Лицо профессора стало отчужденным. Это покоробило Гофмана.

— Профессор, не уходите от разговора!

— Пан Карел, я неподходящий объект для агитации.

— Неужели вы думаете, что русские способны навязать нам свой режим в обмен на помощь?! У них есть пословица: «В чужой монастырь со своим уставом не ходят».

Дворник пожал плечами и отвернулся к окну. Гофман встал рядом с ним:

— Гнусные сплетни распространяют наши враги, чтобы посеять недоверие к русским, чтобы оставить нас беззащитными!

— Предполагать можно многое, — тихо ответил Дворник. — Но предположения чаще и остаются предположениями. Вы испортили мне настроение, пан Карел. Вот увидите, австрийцы постоят за себя, плебисцит расставит все на свои места. Гитлер не сможет игнорировать его итоги. Он еще вынужден считаться с общественным мнением.

— Силе может противостоять только сила.

— А разве общественное мнение — не сила? Вы сами только что апеллировали к общественному мнению, которое хотите донести до президента. Я вам ничего не обещаю. Но если представится возможность, я передам президенту мнение рядового гражданина пана Гофмана. Только стоит ли мне при этом добавлять, что этот рядовой гражданин — бывший интербригадовец и даже, кажется, коммунист? Боюсь, такое уточнение сразу выделит ваше мнение из общего ряда. Разве ваша партия не строит на вмешательстве Советов свои расчеты?

— Не ожидал от вас такой обезоруживающей прямоты. На что же вы надеетесь, пан профессор? Вы, патриот, чех?

— На провидение, пан Карел. Так что вы говорили о фрекен Ловитц? Она, кажется, в вашей приемной.

Гофман смутился.

— Да, я приму ее. Но прежде скажите, профессор, вам известно, о чем говорил президент Бенеш с неким профессором Гаусгофером?..

Дворник окинул Гофмана высокомерным взглядом:

— Коль скоро вы, доктор, защищаете от разного рода кривотолков наших советских союзников, то позвольте и мне иметь честь защитить от грязных наветов нашего чешского президента! Я не хочу портить с вами отношений, доктор…

«Он не поверит, как бы я ему ни доказывал», — с сожалением подумал Гофман и пригласил фрекен Ловитц. Она растерянно смотрела то на Гофмана, то на Дворника.

— Пан Феликс, — Гофман церемонно поклонился профессору, — сегодня решил покинуть нас. Он едет в Прагу, и я подумал, не рекомендовать ли вам, дорогая фрекен Ингрид, небольшую развлекательную экскурсию в столицу Чехословакии? Тем более курс физиотерапии вы закончили.

Ингрид восторженно вздохнула:

— Как мне всегда хотелось увидеть Прагу! Девочкой я много слышала от отца об этом городе. Он жил в Праге несколько месяцев, прежде чем получить сан викария, работал в библиотеке Карлова университета. Тогда я еще многого не понимала, не могу сказать, над чем именно работал отец. Но я хорошо помню рассказ отца о часах пражской ратуши, как перед глазами зрителей появляются все двенадцать апостолов, а за ними следует смерть… Мне было страшно, смерть, следующая за бессмертными апостолами… Страшно и любопытно. Я так мало видела в своей жизни! — Ингрид опять выразительно вздохнула.

«Дорн будет доволен, — думала она. — Я же буду знать, что происходит с профессором, буду знать, что может измениться в отношении Бенеша к происходящему, ведь изменения его настроений тут же отразятся на поведении Дворника. Буду знать, с чем и куда он поспешит, если Бенеш опять направит его своим эмиссаром».

От Гофмана Ингрид и профессор вышли вместе. До пяти часов времени оставалось много. На улице было холодно. Ингрид подняла воротник плотного драпового пальто, спрятала подбородок в шарф. Дворник взял ее под руку, и они двинулись по улице, круто уходящей вверх.

Заглянули на почту. На имя профессора корреспонденции не было. Ингрид на всякий случай спросила, нет ли писем ей. Дорн пока молчал. Ингрид отправила ему телеграмму: «Выехала на экскурсию в Прагу. Где ждать аккредитив?» Дорн поймет: она спрашивает, куда ей ехать потом — в Янске-Лазны или возвращаться в Швецию?

XIV

Первую половину дня 10 марта министр иностранных дел Великобритании лорд Галифакс провел в обществе Риббентропа.

Бывший посол, а ныне рейхсминистр иностранных дел вдруг «вспомнил», что не нанес предписанных протоколом прощальных визитов. Галифакс был уверен, память новоиспеченному министру освежила вчерашняя речь Шушнига. Объявленный в Австрии плебисцит в планы Берлина явно не входил, и Гитлер, вероятно, думает теперь, как повернуть внезапно вышедшую из-под контроля ситуацию.

Вчера Вильсон передал Галифаксу слова Чемберлена: «Если бы мы могли сесть с господином Гитлером за один стол и с карандашом в руках пройтись по всем его жалобам и претензиям, это сильно прояснило бы отношения».

«Стало быть, — понял Галифакс, — на Невилла произвело впечатление полуофициальное заявление Гитлера нашему Гендерсону, что он не потерпит вмешательства третьих лиц в отношения Германии с родственными странами или со странами с большим количеством немецкого населения. Вот так! А ведь это намек и на чешско-судетский вопрос. Я не могу отойти от официального заявления премьера».

Встретившись с Риббентропом, Галифакс сказал, степенно покачивая головой:

— Я рад за вас, господин Риббентроп, искренне поздравляю с высоким назначением. Вы внесли огромный вклад в улучшение англо-германских отношений. И теперь я смею заверить, что политика рейха в отношениях с родственными Германии государствами является исключительно вашей прерогативой.

— Я так и думал, — перебил его Риббентроп, поведя подбородком. — У вас нет другого выхода.

— Э… — замялся Галифакс, не любивший прямых формулировок даже в самых доверительных беседах. — Э… Я надеюсь, поскольку эта политика направлена на укрепление мира в Европе, ее воплощение будет мирным.

— Это как получится, — пожал плечами Риббентроп, и Галифакса передернуло от вульгарного жеста. Однако он не подал вида.

— В противном случае, — сказал он еще осторожнее, — непредвиденные осложнения… События в Вене могут вызвать замешательство, к примеру, в Венгрии, Югославии, Албании, Румынии.

— И у них нет выбора. Они должны войти в фарватер нашей политики, — отрезал Риббентроп.

«Все это так, — подумал Галифакс, — и венгры, и югославы, и румыны, даже болгары, естественно, затанцуют под вагнеровские мелодии, столь любимые Гитлером, но… Что будет с капиталовложениями