Игра легковерных - Лариса Владимировна Захарова

менять ориентиры. С той же Чехией… То май, то сентябрь… Ну, к примеру, как вам рассчитывать «Святого»? Как мне планировать мои мероприятия? В Вену, ясно, мы войдем вот-вот. Значит, не исключено, что в мае возьмем Прагу. Но вдруг день вторжения перенесут на сентябрь? Я почему так думаю?.. Вполне возможно, что придется выяснять отношения со Сталиным… А ничего не готово.

«Лей явно решил продемонстрировать свою осведомленность, — думал Дорн, слушая штандартенфюрера. — Не иначе, его задело, что Гизевиус инструктировал меня, а не его, и теперь он всячески желает показать, что не нуждается в высоком инструктаже, мы сами с усами», — и спросил будто между прочим:

— С Россией намечены переговоры?

— Да, на языке пушек. Они же не удержатся, вмешаются в наши дела в Чехии… — Лей вдруг засмеялся. — А если проявят сдержанность, повод так или иначе найдется.

Дорн опустил голову. Он не хотел, чтобы Лей видел выражение его лица. А Лей продолжал:

— До октября не так далеко, нам надо пошевеливаться. Я, пожалуй, вызову из Вены Доста. Он лучше нас обоих знает оперативную обстановку, его помощь будет ценна.

Дорн, конечно, согласился. Старина Фриц — блестящий оперативник.

Весь день Дорн думал только об одном — срочно нужна связь. Как ни мало он узнал, но слишком важна эта малость. Совершенно определенно одно — война уже спланирована, и в эту войну обязательно попытаются втянуть СССР.

В данной ситуации возможен только один канал связи с Центром — подпольная радиостанция Берлина. Вывести на подпольщиков сможет Фред Гейден. Фред давно бросил свою автошколу и сейчас учится в школе гитлерюгенда «Адольф Гитлер». Рекомендацию ему дал Макс Боу. Как же не дать рекомендацию младшему брату погибшего друга, с которым гауптштурмфюрер Боу служил еще в штурмовом отряде?

Дорн решил в дом Гейденов не ходить, а встретить Фреда у школы.

С приходом ранних сумерек над Берлином зажглась иллюминация. С Принцальбертштрассе на улицу Германа Геринга Дорн пошел пешком. На знакомых фасадах центральных зданий красуются портреты фюрера в новой военной форме. С крыш тяжело ниспадают знамена.

Особенно много народу скапливалось у натянутых в тихих переулках, в скверах, на площадях киноэкранов — хроника беспрерывно демонстрировала победные дни и часы фюрера: начальный кадр — рукопожатие Гинденбурга 30 января 1933 года. И дальше… Но лета тридцать четвертого, где в кадрах рядом с Гитлером, Гессом, Герингом, Гейдрихом мелькали Рэм, Пфеффер, Карл Эрнст, Шлейхер, в хронике нет. Вырезали. Зато примелькалась уже тонкая физиономия с очками-пенсне — Гиммлер.

…На экране два поезда мчатся в одном направлении на расстоянии метра друг от друга. Открыв окно, фюрер улыбается кому-то. Оказывается, он улыбается Муссолини. Тот тоже стоит у раскрытого вагонного окна и тоже улыбается. Демонстрируется хроника визита дуче в Берлин в сентябре 1937 года. Бегут последние кило метры до столицы рейха, а два диктатора мило беседуют из окон разных поездов — весьма эффектно. Муссолини ступил на перрон, фюрер подходит к нему с лисьей улыбкой, протягивая для рукопожатия руку. Муссолини сияет парадной формой, золота и серебра на ней не меньше, чем в большой королевской гинее. Этот фильм показывали во дворе школы, и к экрану подтягивалось все больше гитлерюгендовцев, постепенно освобождающихся от занятий. Дорн ждал Фреда Гейдена. Фред появился, когда почти совсем стемнело. Как же он стал похож на Лору! Такой же, как сестра, темноволосый и сероглазый, тот же удлиненный овал лица и точеный профиль. Но на эти знакомые черты словно легла печать времени — этого времени, в котором идет его взросление. Слегка грубоват, немного надменен. Дорну не понравились глаза Фреда — холодно и отчужденно смотрел теперь мальчик на этот мир. Сколько ему сейчас? Восемнадцать? Двадцать? Да, в этом году двадцать. Лоре было бы двадцать шесть.

— Здравствуй, Фред. Как ты живешь? Как папа? Герда?.. — голос Дорна вдруг задрожал. Как, оказывается, безжалостны воспоминания. Стоило увидеть мальчика, и показалось, будто вчера покинул старый домик Гейденов, столовую с продавленным диваном, на котором любил лежать Карл, с новеньким патефоном, купленным Лорой с первого жалованья, — старый Гейден ругал дочку за неразумную покупку…

В глазах Фреда мелькнула насмешка — совсем как у его покойного брата Карла:

— Тебе прямо тут докладывать, гауптштурмфюрер? Давно получил новый чин? Пойдем к тебе. Я тебя не скомпрометирую. Как-никак член гитлерюгенда. И надеюсь, ты напоишь меня хорошим кофе — но согласен и на чай. Персональной машины еще не удостоили?

— Как видишь…

В самом конце Унтер-дер-Линден удалось сесть в автобус. До Тиргартена ехали молча, автобус был набит битком.

— А заброшенно у тебя, — процедил Фред сквозь зубы, располагаясь на кухне. Щурясь, смотрел на пламя газовой горелки. — Помнишь, как вы с Карлом пирожные принесли мне и Лоре?

— Помню, Фред. Я ничего не забыл. И прежде всего — доброту твоего отца. Если бы он тогда не вытащил меня из рэмовской казармы, если бы не сдал комнатку Герды, когда она вышла замуж за Шульца…

— Ладно. Прошлое все это, прошлое…

— Суров ты, однако. Так что отец?

— Есть такая болезнь — старость называется.

— Ну, а Герда? — спросил Дорн о старшей сестре.

— Особый разговор. Тоже не из легких.

— Тогда рассказывай о себе. Значит, решил стать государственным или партийным функционером — для того и созданы, как я понимаю, «школы Адольфа Гитлера»?

— Во-первых, — обстоятельно начал отвечать Фред, — чтобы бороться с врагом, его надо знать. Во-вторых, я всю жизнь беру пример со старших, например с некоего Дорна. Знаешь такого?.. Вот и научился я у него кое-чему. Первое: иметь два лица. Очень полезное и перспективное в настоящей исторической ситуации дело. Во-вторых, учиться надо, надо в люди выходить, думать о будущем, и не только о своем собственном. Во мне теперь культивируют дух штурмовых отрядов, как учит советник по делам просвещения Ахелис. Есть такой теоретик. Словом, как говорит фюрер: «Мы вырастим молодежь, перед которой содрогнется мир: молодежь резкую, требовательную и жестокую… Я хочу, чтобы она походила на молодых диких зверей». Аппетит у нас и правда зверский… жрать хочется, когда тебя на пайке держат.

— А цитатку ты, конечно, в «школе Адольфа Гитлера» вызубрил? Но прежние связи у тебя сохранились?

— Еще бы! Я для «группы Робби» неоценимый кадр.

— Кто такой Робби и что за группа?

— Помнишь «опель», под сиденьем которого рация стояла? Ты на ней работал перед самым отлетом в Лондон? У тебя не было связи… Это и есть «группа Робби». Его зовут Роберт Уриг, металлист, с тридцать четвертого по прошлый год отсидел, как положено. Отпустили под залог в шестьсот марок. Фюреру наличность постоянно требуется, вот наши в молоке и хлебе детям