Игра легковерных - Лариса Владимировна Захарова

— Новости производят удручающее впечатление, — заговорила она, рассеянно глядя поверх головы пана Феликса. — А бодряческий тон немецких газет возмущает. Могильщик не должен пировать на кладбище.

— Не знал, что вы, фрекен, интересуетесь политикой, — удивился Дворник.

Ингрид слабо улыбнулась:

— Когда имеешь дело с бизнесом, приходится, иначе нельзя.

— Стало быть, вы не любите немцев, — сказал Дворник, гадая, почему это вдруг Ингрид коснулась столь чуждых ей материй. — Мне кто-то говорил, будто вы жили в Германии.

— Увы.

«Уж не связана ли тайна, так интригующая Гофмана, именно с германским периодом жизни фрекен? — невольно подумал Дворник. — Не потому ли ее задели вчерашние события? А в Германии ей, видно, пришлось несладко. Оказалась не ко двору режиму тридцать третьего года? Еврейка? Нет. Если бы я не знал, что она скандинавка, принял бы за славянку — польку, чешку, словачку. Неужели она была замешана в политику? Нет… Родственники, пострадавшие от гитлеризма? Но она рассказывала, что после смерти отца и матери в годы войны у нее никого нет. Муж? Жених? Такая драма оставила бы след. Зачем все это знать Гофману? Или ему важно, чтобы приглянувшаяся дама разделяла его крайние убеждения? Или Гофман просто хочет убедиться, что она свободна? Почему мужчины после сорока так любят все усложнять? Или это только женщинам свойствен прямой взгляд на жизнь?»

— Я сделал любопытное, почти анекдотическое наблюдение, — сказал Дворник с легким смешком. — Политика стала накладывать свою печать даже на самые тонкие человеческие взаимоотношения. Как вы полагаете, фрекен Ингрид, не смешно ли это? Наверное, нужно разделять кесарево и божье, если мы хотим оставаться нормальными людьми.

«Что он имеет в виду?» — удивилась Ингрид.

— Когда все кругом кричат о войне, — ответила, недоумевая, — какие уж там тонкие взаимоотношения… Конечно, люди стремятся к счастью. И зачем только бог посылает нам страшные испытания, такие, как война?

— Библия уверяет — во имя укрепления духа и веры, — отозвался Дворник, не желая показывать ей и своего настроения, и отношения к событиям.

— Вот мы и пришли к мысли, что влияние политики на частную жизнь в наше время вовсе не анекдотично. Зачем плодить сирот? — продолжала фрекен Ловитц, как нарочно. — К чему надеяться на радость?

Дворнику захотелось успокоить ее:

— Войны не будет, милая фрекен Ингрид. У меня на этот счет интуиция. Уверяю вас, есть силы, которые справятся с войной.

— Вы надеетесь на русских? — «Ну вот, кажется, я подвела его к главному», — подумала Ингрид, незаметно следя за реакцией профессора. — Левые газеты тоже надеются на них.

— Не русские сейчас диктуют Европе политику, что на них надеяться, — так же спокойно и ровно ответил Дворник.

— Почему вы так думаете? Мы в Швеции с интересом следим за Россией. Мадам Коллонтай у нас весьма популярна.

— Но видите ли, милая Ингрид… — профессор отодвинул от себя розетку с недоеденным творогом. — Я бы не смог написать диктант на китайском языке, которого не знаю. Точно так же справились бы с этой работой очень многие…

— Но неужели вы осилили бы немецкую диктовку? — спросила Ингрид с вызовом и в душе не нашла сомнений, вовремя ли задает этот вопрос. «Политика России, оказывается, для господ либералов — китайская грамота! Если так, зачем же заручаться русскими штыками — на последний крайний случай, когда за глотку возьмут? И ведь как хитро устроились! Если на них нападут, русские должны их защитить. А вот если агрессия будет направлена против России — они останутся только сочувствующей стороной… Как доверять таким союзникам? — с болью подумала Ингрид. — Почему нам приходится бороться за их будущее с ними же самими?» — Я ничего не понимаю в политике, профессор, но коль русские ничего не решают, зачем же вступать с ними в отношения, подписывать общие обязательства? Уж не осложняют ли эти пустые договоренности ситуацию, раздражая тех, против кого они направлены?

— Возможно, — Дворник ответил так сухо, что Ингрид поняла — на сегодня хватит, нужно пока перевести разговор на другую тему.

— Мы так увлеклись политикой, профессор, что забыли о главном, — она улыбнулась, — об игрушках. Сколько лет деткам?

Дворник удивленно взглянул на Ингрид — ему показалась неестественной быстрота, с которой она переключилась на другую тему.

— Я не знаю… — и в самом деле, Дворник не знал, сколько лет детям настоятеля, он же еще их не видел.

— Жаль. Для мальчиков постарше можно купить самоделки. Дети обычно больше дорожат игрушками, которые они сделали сами.

Дворник согласился с ней и заметил, что подобные игрушки, должно быть, еще и развивают творческие способности. Возникшая было настороженность быстро исчезла. Им снова стало друг с другом легко…

Обдумывая сообщение для Дорна, Ингрид сделала вывод, что, имей профессор Дворник свое собственное четкое суждение о перспективах, он бы высказал его, популярно объясняя даме, что к чему, даже если это негативное отношение. Ну а было бы оно положительным, он бы сетовал, возмущался, искал выход. Либо у Дворника нет своего мнения в этом вопросе, либо оно резко расходится с заданностью его миссии, либо, и скорее всего, вопрос о гарантиях со стороны СССР Бенешем и Дворником вообще не обсуждался, но Дворник уже не может не понимать, насколько это ошибочно, — тут-то и кроется причина его внезапного раздражения, с которым он бросил ей через стол свое «возможно». Будущее покажет. Да и Ингрид ван Ловитц пока только задает вопросы профессору Дворнику. Но наступит минута, когда он прислушается к ее ответам на них…

Отдохнув после гидромассажа, Ингрид написала письмо Дорну. Пользовалась она все тем же условным текстом, что и в письмах к Роберту из Пиллау, когда темой их переписки было здоровье и финансовые проблемы старенькой фрау Штутт — ведь все знали, что Ингрид охотно и даже почти бесплатно помогает по хозяйству крестной матери молодого Дорна. Теперь Ингрид ван Ловитц, управляющая лесозавода, находясь в отпуске для лечения, направляла хозяину краткое послание, продиктованное долгом вежливости. Она писала о своем здоровье, о знакомых по пансиону, о природе курорта, о лечащем враче.

Прочитав письмо, Дорн понял, что Дворник в своей миссии на Советский Союз не ориентирован.

XII

Письмо от Ингрид Дорн получил в первых числах марта. По его собственным планам, ему уже следовало бы быть в Лондоне, но генерал Гизевиус задержал Дорна в рейхе. В феврале Берлин отпраздновал возведение фюрера Адольфа Гитлера в ранг верховного главнокомандующего вооруженными силами. И в праздничной суете простые немцы не замечали, как напряженно готовится их страна к следующей акции по «подведению всех немцев под