Игра легковерных - Лариса Владимировна Захарова

ли суверенно существовать маленькая Австрия, и экономически, и политически?.. Оживление в зале, особенно в рядах, занятых промышленниками и директорами банков. Князь, приняв этот знак одобрения, перешел к историческому обзору вопроса об аншлюсе, который совсем не нов, ибо еще в прошлом веке о необходимости соединения с Германией говорили такие умы, как основатель пангерманского «Немецко-национального союза» Георг фон Шенерер, а после Версаля один из лидеров социал-демократической партии — Отто Бауэр.

Воспоминания князя вызвали восторг.

— Бауэра толкала на аншлюс все та же историческая неизбежность, — с пафосом говорил Штаремберг. — Да, он видел, что остановить процесс образования на территории монархии самостоятельных славянских государств невозможно, но и для нас, австрийцев, нужна крыша над головой, — князь позволил себе вяло улыбнуться. — Какая же иная крыша может быть у немцев, кроме крыши их родного дома — германского мира? Чтобы выжить, Австрия должна присоединиться к Германии.

«Альтернатива Штаремберга, — думал Дорн, — либо монархия, либо аншлюс. Монархии уже быть не может. Значит, выход один».

Пока князь, старчески шаркая, отходил от трибуны, Дорн направился к ложе прессы. Нужно поприветствовать Пойнта, вчера он не слишком любезно обошелся с ним.

— Не понимаю, — долетела до Дорна чья-то английская реплика, прежде всего выдавшая безупречное оксфордское произношение, — о какой дальнейшей фашизации можно еще говорить? По изощренности и жестокости подавления любых антиправительственных выступлений Австрия не уступит рейху.

На реплику отозвался Пойнт:

— Это австрофашизм, а им нужен просто фашизм — высшей пробы. Без примесей… — Пойнт смутился, увидев Дорна.

— Раз видеть вас, Дорн. Как вам Штаремберг? Сильно — монархия, замешенная на тоталитаризме. Подобного Европа не видывала со времен Фердинанда и Изабеллы, да, пожалуй, Генриха VIII Тюдора.

— Абсолютизм порождает робеспьеров и гильотины. Они забыли.

Дорн внимательно посмотрел на человека с оксфордским произношением. Среди видных британских журналистов Дорн его не помнил. Новичок? Значит, английские газеты придают настолько малое значение происходящему в Вене, что отправляют сюда новичка? Просто им давно все ясно.

— Кто это? — кивнул Пойнт на трибуну, где уже располагался высокий плечистый человек с седеющим бобриком, в очках с тонкой оправой, совсем не украшавших его лицо, — Артур Зейсс-Инкварт, возросший от функционера пангерманского союза до референта в Отечественном фронте, заменившем с 1933 года все запрещенные правительством Дольфуса партии, а фактически уполномоченный Гитлера в Австрии.

— Зейсс-Инкварт, — ответил Дорн, — неужели вы не знаете его?

— Да как-то… На снимках он представительнее, — отозвался Пойнт, доставая блокнот, — этого оратора он собрался стенографировать.

Зейсс-Инкварт говорил четко и энергично:

— Время придет, и великий фюрер рейха вмешается. В этой поддержке наша сила. Так мы говорим с тридцать четвертого года. Сейчас наши слова, как никогда, верны. Речь идет лишь о том, чтобы ускорить время. Вот наша главная задача. Ускорить время и подготовить почву для великих дел. Условия для решения главной задачи у нас есть — и наивыгоднейшие.

«Зейсс-Инкварт не поясняет даже, в чем же задача и дела великие заключаются. К чему тратить слова, когда и так все понятно? — подумал Дорн. — А лихо они спланировали выступления. Застолбили невозможность монархического суверенитета и быстренько, без проволочек, — к главному. Цель ясна, средства ее достижения тоже».

— Решительная борьба с марксизмом, — рубил Зейсс-Инкварт, — требует не тех полумер, которыми ограничиваются христианская и прочие партии, времена демоса перечеркнуты давно, и нечего озираться на дряхлое римское право с его форумом и прочими младенческими побрякушками. Сильную власть — а значит, порядок — гарантирует только наша партия. Уже нет австрийца, который мог бы усомниться в верности моего утверждения… — оратор оглядел зал с заговорщической ухмылкой и пошутил: — Канцлер Шушниг составляет исключение, лишь подтверждающее правило. Мы считаем Австрию частью рейха уже пять лет. Так почему же нам мешают окончательно войти в рейх? Сейчас все пангерманские группы составляют национальную оппозицию, это широко известно. Но кому мы составляем оппозицию? Народу? Нет! Правительству? Тогда мы требуем другого правительства, того, которое будет едино с нами. И мы имеем на то все права. Пусть Шушниг проведет, наконец, плебисцит, которым так настойчиво угрожает нам. Пусть позволит австрийскому народу самому решать свою судьбу. Однако канцлер ограничивается обещаниями. Почему же он медлит? Да потому, что боится этой меры. Он понимает, с кем австрийский народ. С нами! Да, с нами. Смерть Дольфуса — это предупреждение тем, кто думает, что можно лишить народ права решать свою судьбу. Канцлер Шушниг лицемерно подписал в тридцать шестом году австро-германское соглашение, в котором якобы утвердил волю народа, нашу волю. Но это был лишь обманный маневр. Кто может сказать, что условия этого соглашения пунктуально выполняются? Нет и еще раз нет!

Австрия готова мирным путем воссоединиться с родным для нее рейхом, с которым она связана, как младенец с матерью, — пуповиной и кровью. И если канцлер Шушниг, лицемер и демагог, не вынудит, Гитлер никогда не поднимет на маленькую Австрию бронированный военный кулак. Но может произойти и подобное: арестован Тавс, второе лицо нашей партии, есть опасения, что готовится нападение на германское посольство в Вене, санкционированное в бюро бундесканцлера. Безусловно, мы сделаем все, чтобы наши друзья не решились на крайнюю меру. Мы заставим компанию врагов австрийского народа уйти прочь и освободить министерские кресла для его истинных друзей.

Овация взорвала зал. Зейсс-Инкварт выдерживал ее со скорбным лицом мученика за идею.

«И он смеет говорить от лица австрийского народа!» — с раздражением подумал Дорн.

— Не пойти ли вниз выпить? — шепнул Пойнт Дорну.

Дорн взглянул на часы. До встречи с Ингрид оставалось еще полтора часа. Но лучше уйти отсюда не одному, а вместе с Пойнтом. Не так бросится в глаза.

Пойнт выпил пива и нашел, что такого густого и терпкого он не пробовал никогда.

— Пожалуй, оно меньше похоже на пиво, больше на хорошо выдержанное вино, например итальянское очень сухое кьянти.

Дорн помолчал. Пить пиво ему приходилось последнее десятилетие практически ежедневно, но он пива не любил. Пиво навсегда соединилось в его сознании с кабаре «Тюльпан», Хорстом Весселем, голодными штурмовиками…

— В Праге я наконец распробовал пльзеньское, оно мне понравилось. Пивичко, как они говорят.

— А эль вам нравится, Дорн?

— Да.

— Что вы делали в Праге? Готовили такую же конференцию? Складывается впечатление, будто Зейсс-Инкварт скомандовал Генлейну «делай как я».

— Я был в Праге исключительно по личным делам.

— Лес?

— Женщина…

— О, пардон. Вопросов больше нет.

— Я и сейчас должен спешить. Она ждет меня.

Дорн встал, кивком простился.

Пойнт сказал вдогонку:

— Не смею задерживать. Передайте от меня поклон вашей леди. Это так надо — немного простого счастья, самого обыкновенного, особенно когда все трещит и валится к чертовой матери… А чешки прекрасны… Да, вы слышали? Шушниг